Макар

— Лед нужно было приложить сразу! — ругается Эллочка. — Что-то я не сообразила.

— Угу, — бурчу в ответ. Нога болит зверски. Но это не мешает мне обратить внимание на ее качнувшуюся под вполне консервативной пижамой грудь. Собственно, эта грудь у меня перед глазами стоит еще с купели. Я едва дождался, когда же людоедочка выберется из воды, потому что первым, по понятным причинам, я вылезти не мог. Слишком очевидным был мой интерес.

Элла, между тем, бежит к морозилке. Распахивает дверцу и с сожалением замечает:

— Так, а льда и нет. Я сейчас сбегаю на рецепцию. Ляг пока к Киру…

— Я…

— Не спорь! — рявкает. — Не полезешь же ты с вывихом на мансарду?! Слушай, а вдруг это перелом?!

Людоедочка наводит такую суету, что я на секунду даже отвлекаюсь от боли. Какая же она болтливая — уму непостижимо.

— Да нет. Растянул сухожилие. — На удивление послушно хромаю к дивану.

— Откуда ты знаешь? — пыхтит она, старательно взбивая подушку.

— Я борьбой занимался долгое время. И сейчас порой. Такие травмы — обычное дело. Можешь подложить под ногу подушку, чтобы обеспечить отток крови?

— Конечно.

Убедившись, что я с комфортом устроился, людоедочка надевает куртку.

— Ты куда?

— Так на ресепшен.

— Там все спят. Просто набери в пакет снега, — ворчу я.

— Точно!

— Только как следует тот спрессуй.

— Разберусь.

Элла выскакивает на улицу и через минуту возвращается с пакетом, набитым снегом. Щеки у нее розовые, волосы растрепались, дыхание сбилось.

— Вот. Сейчас приложим, — командует так, как и я бы не смог.

Хмыкнув, послушно позволяю ей примотать импровизированный холод к щиколотке кухонным полотенцем. Пальцы у нее горячие, уверенные. Но деликатные и заботливые.

— Сильно болит? — тихо спрашивает.

— Терпимо.

— Тогда попытайся уснуть, — ворчит она. — Организм во сне быстрее восстанавливается.

— Это ты где вычитала?

— В интернете, конечно. Я же современная мать.

Фыркаю. Она тушит свет, оставляя только отблески камина. Укладывается наверху — слышу, как тихо скрипят ступени. Домик засыпает. Я поворачиваюсь на бок. Подушка пахнет… Эллой. Чем-то теплым, как мед с имбирем. Немного цитрусом. Немного специями. Такими же острыми, как ее язык. Экзотический, очень необычный и далеко не всем бы подошедший аромат на удивление не вызывает ни капельки отторжения.

Черт. Нога пульсирует, но усталость все равно берет свое. За этот день произошло больше событий, чем за всю прошлую неделю. Мысли путаются. И еще немного помучавшись, я засыпаю.

Утром просыпаюсь от громкого шепота детворы и деликатного позвякивания посуды.

— Извини, не хотела тебя будить. Но дети проголодались, — огорчается Элла тому, что меня разбудила.

— Мы не дети!

— Для меня ты всегда деть! — парирует Элла. — Даже когда вырастешь выше меня на три головы, женишься и родишь мне внуков.

— Фу! Я не женюсь, — кривится Кирилл. И тут в дверь стучат.

— Это кто? — хмурюсь.

— Может, медик базы? — недоуменно разводит руками Элла. — Я позвонила с утра. Но не ждала его так скоро.

— Даже не умылся, — ворчу. Хотя, наверное, стоило ее поблагодарить. Людоедочка неопределенно машет рукой и идет к двери. На пороге и впрямь стоит врач. Мужик лет пятидесяти. Осматривает ногу, крутит, щупает.

— Растяжение. Ничего критичного. Но про склон на сегодня забудьте.

— Даже и в мыслях не было, — усмехаюсь я.

Док кивает, накладывает тугую эластичную повязку. Дети тем временем крутятся рядом.

— Пап, а ты теперь калека? — интересуется Николь.

— На один день — да.

Кирилл сочувственно вздыхает, но его интересует, конечно, другое:

— А мы что, теперь тоже будем сидеть дома?

Элла растерянно разводит руками.

— Можете порыбачить, — подсказывает доктор, закрывая свой чемоданчик. — Здесь, и кроме лыж, есть чем заняться. Ну, или катайтесь с мамой. А папа от вас отдохнет, — подмигивает.

Людоедочка бросает на меня быстрый взгляд. Не понимает барышня, стоит ли разъяснять человеку, которого мы видим первый и последний раз в жизни, что мы не вместе. Пока она думает, доктор уходит.

— Значит, собираемся на рыбалку? — с энтузиазмом потирает руки Кирюха. Я в принципе не против. Рыбалку я уважаю. Как и все местные, впрочем.

— Да что вы поймаете в этом ручье? — скептически тянет Элла. — Там же воды по колено.

Я ухмыляюсь.

— Столичная барышня, ты просто не знаешь, где оказалась. Чего, ребят, покажем ей, что такое настоящая рыбалка?

Дети визжат и тут же бегут одеваться, забыв, что еще пять минут назад собирались подкрепиться.

— Сначала завтрак! — напоминает им Элла. — Николь, поможешь?

— Да! — радостно кивает моя дочь.

Через час мы всем составом ковыляем к реке. Мне выдали трость из какой-то декоративной ветки — дети настояли. Снег блестит. Ледяной воздух щекочет легкие. Река, и правда, узкая. Но места тут рыбные — я знаю.

— Сейчас увидишь, — говорю, усаживаясь на складной стул. Удочки берем напрокат. Кирилл сосредоточен, как на экзамене. Николь сначала больше смеется, чем ловит. Но это до первой поклевки.

— Есть! — орет Кир.

— Тише вы! Всю рыбу распугаете!

Мы вытаскиваем приличную форель. Серебристую, сильную. Глаза у Эллы расширяются:

— Ничего себе…

Через десять минут ловит Николь. Потом опять я. Потом Элла. Она сначала растерянно замирает. Потом чересчур резво дергает леску — и визжит громче детей, когда с ней начинает бороться пойманная на крючок рыба.

— Я поймала! Я поймала!

Щеки горят. Глаза лихорадочно поблескивают. Волосы выбились из-под шапки. Я замираю с занесенным, чтобы ей помочь, сачком. Потому что картинка перед глазами идет пикселями. И вот уже передо мной — не Элла, а Наташка. Когда-то я мечтал, что мы будем вот так куда-то выбираться семьей. С ребенком, да, и с женщиной, которая кайфует от того же, что и я, а не закатывает глаза, потому что «воняет рыбой» и «лучше бы мы пошли в ресторан».

Наташа ненавидела всё это. Природу, холод, ощущение студеной воды на руках. Ей нужно было другое — комфорт, статус. И я, дурак, думал, что если буду стараться сильнее, то мы как-то совпадём. Мы не совпадали. А я, конченый однолюб, никак не мог это принять. Это бы означало, что я точь в точь повторяю судьбу отца, от которого ушла жена, когда мне было семь.

Он никогда не говорил о ней плохо. Серьезно, я не слышал от отца ни одного дурного слова, хотя близкие за глаза как только не полоскали мать. А батя… Он просто жил. Работал. Варил мне кашу. Проверял уроки. И смотрел в окно по вечерам так, будто ждал, что она однажды передумает. Она не передумала. А он так больше и не женился. Конечно, потом какие-то бабы у отца были. Но он никогда больше не влюблялся. О чем сам мне сказал, приняв на грудь больше обычного на какой-то праздник. И уж конечно, никого не приводил в дом.

Может, у нас это в крови — выбирать не тех? Влюбляться, да… Раниться о них. А потом остаток жизни жить с гноящейся занозой под кожей? Четыре года прошло, как Наташка свинтила. Но даже сейчас сердце нет-нет да и сжимается, когда я о ней думаю. Я её не простил. И, видимо, поэтому вряд ли когда забуду.

— Папа, catch it! (прим. автора: лови ее!) — верещит Николь. Машинально подставляю сочок. Элла скачет, смеется, щурясь, вытягивает шею, чтобы разглядеть, что за рыбу она поймала. А там хорошая такая рыбина. Не зря она заносчиво задирает нос.

— Вы видели?! Видели? А?! Кир, ну-ка сфоткай…

Малой закатывает глаза и делает пару кадров.

— А теперь с папой! — командует Колян. — И все вместе…

— Да как?

— Как-как! Селфи…

Через пару часов у нас целый улов. И с десяток фотографий, отправленных в специально созданный детьми общий чат.

— Так вот почему мужчины любят рыбалку! — восторгается Элла, когда мы возвращаемся к дому. — Я не знала, что это такой захватывающий процесс.

Я хмыкаю, скосив на нее взгляд:

— Тебе нравятся совсем не женские занятия.

— А какие женские? — мгновенно вскидывается она.

— Не знаю. Маникюр. Сериалы.

— Маникюр еще ладно. А сериалы… Если только на маникюре.

Смеюсь. Иногда с Эллой, и правда, весело. Я даже рад, что подвернул ногу. Впрочем, это пока. Посмотрим, что я запою, когда завтра выйду на работу.

К дому возвращаемся с двумя самыми крупными рыбами и ощущением маленькой победы. Дети, захлебываясь, делятся впечатлениями от рыбалки. Элла идёт рядом, размахивая руками, рассказывает, как рыба «чуть не утащила её в Канаду». Я качаю головой, и сам с трудом сохраняя серьезность.

— Так, — командует она, — я видела тут коптильню, может, нам успеют закоптить рыбу, пока мы будем собираться, как думаешь?

— Думаю, надо узнать. Я схожу.

— Сиди уж, калека, — закатывает глаза Элла и убегает вперед по дорожке. Возвращается минут через двадцать с огромным свертком в руках. — Я обо всем договорилась. Подкоптить нашу они не успели бы, но у них предусмотрен бартер. С тебя пиво!

Господи, эта женщина еще и пиво пьет.

— Кайф. И почему я тебя не встретил раньше? — вываливаю, прежде чем понимаю, что говорю это вслух. Растягиваю губы в широкой улыбке, надеясь сбить людоедочку с толку — в конце концов, я имел в виду совершенно не то, о чем она могла бы подумать!

— А что сейчас? Поздно, что ли? — игнорирует мои попытки слиться Элла. Я опять улыбаюсь, как полный придурок. Зубы сводит от неискренности. Да блин… Какого черта? Не поздно, ну! Просто… уже не надо. Все равно ведь не то.

— Ладно, раз так, пойду машину прогрею.

— Ты никак собрался за руль?

— Конечно, что тебя удивляет?

— Серьёзно? С больной ногой?

— Руль руками крутят.

— А педали? Ты чем жать будешь? Силой мысли?

— Справлюсь.

— Нет, — отрезает она. — И даже не спорь! Поведу я.

Натурально роняю челюсть.

— Только через мой труп.

— С чего это?

— Напомнить тебе, что ты въехала в меня на пустой парковке?

— Это было недоразумение!

— Это было на ровном месте!

Мы спорим. Дети хихикают. Нет, по-хорошему, столько часов в дороге с моей ногой — действительно могут стать испытанием, но…

— Пап, дай маме порулить, — тянет Николь. Я замираю от такой оговорки. Это просто случайность. Либо же она имела в виду — маме Кира. Но это так меня потрясает, что я послушно протягиваю Элле ключи.

— Так бы и сразу! — сверкает глазищами та.

Выдвигаемся спустя четверть часа.

— Пристегнулись все? — бросает Элла через плечо.

— И помолились, — бурчу под нос. Но людоедочка меня, конечно же, слышит. Машина плавно трогается. Эта невыносимая баба задирает нос, мол, видел? Все как по маслу! Ну, дай-то бог.

Стремительно темнеет. Я сто раз пожалел, что мы не выехали пораньше. В лесу вообще хоть глаз выколи. Еще и рыхлый снег… И вдруг — лёгкий поворот. Элла сбрасывает скорость, а потом нарочно добавляет газа. Зад машины уходит в сторону.

— Ты что творишь?! — рявкаю, хотя она не делает ничего, чего бы я сам не делал по дороге к базе. Машина мягко входит в контролируемый дрифт, описывает дугу и выравнивается. Сзади раздаются визги.

— Мамааа, ещё!

Элла хохочет. Громко, по-настоящему. Я пытаюсь сохранять серьёзность, но губы предательски дёргаются.

— Не смей! Ещё раз так сделаешь — высажу.

— Не высадишь. Здесь тигры! — усмехается она. И, чёрт побери, в её глазах столько живости, столько огня, что злиться по-настоящему невозможно. Благо она не берется испытывать мое терпение дальше.

Дорогой украдкой ее рассматриваю. Элла внимательна и сосредоточена, но улыбка всё равно нет-нет да появляется на ее неприличных губах.

Пока дети и Элла делают свои дела на уже знакомой заправке, я покупаю упаковку пива. Как раз расплачиваюсь, когда людоедочка выходит, вытирая на ходу руки бумажным полотенцем. Заметив меня, опускает взгляд в мою корзинку и хмурится.

— Это что?

— Пиво. Ты вроде под рыбку хотела.

Она кивает. Подходит ближе и шепчет мне прямо в ухо:

— Да! Но ты с ума сошел покупать его на заправке?! Оно тут дороже в два раза!

От ее горячего дыхания у меня по спине ползут мурашки. А от сказанного теплеет в груди. Все же… Элка классная, хоть и с конкретной придурью.

— Да и черт с ним. Шиканем разок — не разорюсь.

— Ну, как знаешь.

Из туалета выбегают дети. И дальше мы едем уже без остановок прям до самого дома. А уже выйдя из машины, замечаю свет в своих, мать его, окнах… Так. Это еще что такое?