Элла

Наверное, опасность действительно ощущается скорее телом, чем головой…

Мы только вываливаемся из квартиры — сонные, взъерошенные, с рюкзаками, сменкой и мыслями о сырниках, которые я, конечно же, забыла на кухне, и за которыми уже собиралась возвращаться, как вдруг я кожей улавливаю что-то не то… Кирилл, который только что что-то доказывал Николь, вдруг замолкает. Той тоже не слышно, а каждая мама знает, что если дети притихли, то это верный сигнал, что происходит какая-то хрень.

Я ускоряю шаг, спускаюсь на пролет и вижу его…

Виктор стоит на площадке между этажами, расставив ноги так, будто это не подъезд обычной многоэтажки, а Дикий Запад, где он собирается вершить правосудие.

У меня в момент леденеют ладони.

Нет, я, конечно, знала, что рано или поздно этот придурок объявится. После тех сообщений, после фотографий было бы наивно надеяться, что он ограничится пустой болтовней. Но одно дело — ждать угрозы в теории. И совсем другое — увидеть перед собой живого человека, который однажды уже чуть было тебя не прикончил.

Он почти не изменился.

И это, пожалуй, самое страшное.

Все тот же тяжелый взгляд. Та же походка хозяина жизни и то же выражение лица, от которого у меня когда-то сводило живот — не от любви, конечно, Господи, а от беспрестанных попыток понять, в каком он сегодня настроении, и чем мне это грозит.

И хоть я уже давно не та девочка, что замирала от его окрика, меня все равно прошивает! Не воспоминанием даже — телесной памятью. Сердце врубает сирену. В ушах шумит.

Я моментально оцениваю расстояние между Виктором и детьми и понимаю, что до Николь он ближе, чем мне хотелось бы, а Кирилл, мой бедный, храбрый, глупенький мальчик, хоть и стоит чуть дальше, кажется, даже не может пошевелиться. Слишком силен его страх перед человеком, которого он знает исключительно по бабушкиным страшилкам и недомолвкам матери.

— Кирилл, — велит Виктор мерзким прокуренным голосом. — Подойди к отцу.

Во мне что-то обрывается.

— Стой на месте, сыночек, — говорю я, и собственный голос кажется чужим. Слишком низким, неживым, чуждым.

Виктор переводит взгляд на меня и расплывается в широкой улыбке.

— Ну, надо же, кто у нас тут. Эллочка.

Господи, как же я ненавижу, когда он зовет меня так!

— Отойди от детей.

— Да брось. Я, между прочим, всего лишь хочу поговорить с сыном. Или ты уже настолько охренела, что решила, будто можешь запретить ребенку общаться с отцом?

— Ты лишен прав. Так что свали подобру-поздорову!

— А то что? — хмыкает он, доставая из кармана нож-бабочку. Нет, он серьезно, что ли? В животе холодеет так, будто мне за шиворот высыпали ведро льда. У меня вьетнамские флешбэки… Ну вот что он за мужик?! Везде пролезет, все вынюхает, всюду сунет свой грязный нос и все изгадит. Даже такое чудесное утро!

— Мам… — шепчет Кирилл.

Я не свожу глаз с Виктора.

— Поднимитесь выше, — говорю детям. — Оба. Сейчас же.

— Элла, — усмехается Виктор. — Здесь я командую. Ты еще не поняла?

Поигрывая ножом, он делает шаг вверх по ступенькам ко мне навстречу. И вот тут мне по-настоящему становится страшно.

Не за себя.

За детей.

Я слишком хорошо знаю, на что он способен, когда начинает говорить вот таким тоном — тихим, почти ленивым, с этой его фирменной интонацией человека, который упивается своей властью и чужим страхом.

Шум в ушах нарастает, но вдруг сквозь этот шум пробивается другой звук… Эхо торопливых шагов.

Это Макар! Он бежит к нам, перепрыгивая через ступеньки, и от одного только этого осознания мне сразу же становится легче дышать. Потому что я не одна. Он сейчас подлетит, встанет между нами и не позволит случиться чему-то плохому. Никогда не позволит случиться.

Я на секунду зажмуриваюсь, чтобы справиться с накатившим на меня облегчением, а когда открываю глаза, Виктор резко дергается вперед. Я не успеваю просчитать, с какой целью. Может, чтобы схватить Кирилла. Может, пырнуть меня. Но этого оказывается достаточно, чтобы во мне сработали вбитые тренером по самообороне инстинкты…

В конце концов, Макар только выскочил на площадку. А дети — слишком близко.

Все происходит очень быстро. Настолько быстро, что потом я сама с трудом смогу объяснить, как именно это вышло.

Я шагаю навстречу Виктору, ловлю его за предплечье, разворачиваюсь корпусом и, используя его же инерцию, осуществляю бросок. Этот придурок с глухим и очень, надо сказать, удовлетворяющим меня звуком впечатывается плечом в стену, теряет равновесие и летит вниз с комично раззявленным ртом.

Повисает тишина.

Такая, что слышно, как у Николь падает варежка.

Макар замирает на верхней ступени.

Кирилл выдыхает что-то вроде:

— Офигеть, мам!

А я стою, тяжело дыша, и понимаю, что если сейчас не скажу что-нибудь, то либо зареву, либо начну смеяться. Благо тут подлетает Макар. Оттаскивает сначала детей, потом меня. Оборачивается — а Витьки и след простыл. Понял, придурок, что с нами ему не тягаться! Макар мечется взглядом, не зная, как ему поступить. То ли за Витькой бежать, то ли нас успокаивать… Но тут Николь начинает тихонько всхлипывать, и выбора у него не остается.

Все вместе начинаем утешать девочку. Обнимаемся. Куда и кто может дотянуться. Кирилл обнимает Николь, я их обоих. А Макар уже всех нас без разбору.

— Ну, все-все. Это просто больной на всю голову дядька… Ничего не случилось, — шепчу я.

Николь кивает. И крепко-крепко обнимает меня за шею. Я бы себе не простила, если бы с ней что-то случилось. Мне важно, чтобы Макар это понимал. Ведь он уже, наверное, сто раз пожалел, что вообще со мной связался! Чертов Витька! Мое счастье было так близко… Сжимаю в бессилии кулаки и, наконец, нахожу в себе силы взглянуть на Милого.

Долго-долго мы сплетаемся взглядами. И такое там… на дне его глаз, что во мне вновь оживает надежда. Хочется закричать: «Ну, скажи хоть что-нибудь! Скажи, а?! Давай, проговори это: «Откуда ты только взялась на мою голову?!». Ну же!».

И вот его плотно сжатые губы вздрагивают. Я холодею, готовая принять от него любую отповедь.

— Напомни мне, чтобы я никогда тебя не злил.

Моргаю, не очень-то понимая, что означают его слова. Скольжу по его лицу ищущим взглядом… Ну, нет. Не может быть. Он… решил перевести все в шутку?

— Не зли меня! — киваю я, а сама все смотрю, и смотрю… Пока дети не начинают вертеться в моих руках, как всегда быстро устав от нежностей.

Первой в себя приходит Николь. Отлипает от меня, шмыгает носом и деловито поправляет рюкзак.

— Мы опоздаем, — сообщает она таким тоном, словно это не она только что стала живым свидетелем этого триллера!

Кирилл с уважением смотрит на меня снизу вверх.

— Мам.

— Что?

— Ты его прям… — он делает руками непонятный жест, изображая, видимо, полет Виктора к стене.

— Ну, не зря же я ходила на тренировки, — пожимаю плечами.

— Да-да, — кивает он в такт. — А можно меня записать на бокс? Чтобы в следующий раз я тебя защищал. Я же мужчина!

Макар тихо фыркает:

— Всему этому тебя научат в училище. И вообще… Следующего раза не будет.

Я украдкой поглядываю на Милого. Все кажется, что он вот-вот красиво сольется. И я его даже пойму. Но он смотрит на меня совершенно спокойно. И даже с каким-то странным восхищением во взгляде. Господи, ну неужели и его проняло то, что я могу драться? Серьезно?

— Ну что, ниндзя, — говорит он, наконец. — Поехали?

— Поехали, да. Вы как? Нормально? — обращаюсь к детям.

Николь неуверенно кивает.

— Да. Но я тоже пойду на бокс. С Кириллом.

Дети переглядываются и начинают хихикать, махая перед собой кулаками. Макар закатывает глаза:

— Обсудим это потом. А сейчас я везу Кирилла в училище. А ты с Эллой идешь в детский сад.

И все? Так просто? Ну ведь не может этого быть… Не может, чтобы он остался рядом, как ничего и не было. Захотел со мной это пройти. Но так и есть. В носу отчаянно колет. И, кажется, я сейчас все же заплачу. Перевожу поплывший взгляд на Кирюху, ломанувшегося вниз по ступеням с воплями:

— Тогда скорей! А то меня заставят бегать круги!

Макар поднимает бровь.

— Ты вчера говорил, что тебе нравится бегать.

— Мне нравится, когда не заставляют.

— Логично.

Николь тянет меня за рукав.

— Элл, а ты, правда, его совсем-совсем не боишься?

Я на секунду задумываюсь.

— Боюсь, — честно отвечаю. — Бояться таких людей нормально. Главное, чтобы страх не оказался сильнее тебя.

Николь серьезно кивает, будто я только что выдала ей формулу жизни.

— Ты очень сильная. Когда вырасту, я буду как ты!

И опять щемит сердце, и слезы, чертовы слезы подкатывают к глазам.

Во дворе Макар замечает:

— Я сейчас созвонюсь со Шведовым. Помнишь, силовик, чей дом в нашем поселке? Так вот у него эта ситуация на контроле. Не знаю, как этот чмошник сбежал от его парней…

Только Макар это произносит, как у него самого звонит телефон.

— Легок на помине!

Он о чем-то переговаривается с тем самым Шведовым, а я стою как дурочка, открыв рот. То есть он не только со столичными ребятами поддерживает связь, но и здешних успел поставить на уши?! Ради меня, что ли? Вот это да! А я еще сомневалась.

Макар кивком указывает Кириллу на дверь, мол, садись, сам обходит машину, на секунду задерживаясь взглядом на треклятой царапине, за которую мне ужасно стыдно. Вот как ее убрать? Понятия не имею. Но этот невероятный мужчина заслуживает самого лучшего, и я непременно найду способ! Я вообще все, что угодно, для него сделаю… Все, что будет в моих силах. Потому что он не жалеет сил на меня.

Я все-таки пускаю слезу. Как бы меня не помотала жизнь, как бы не закалила, есть вещи, которые пробивают даже мою броню. Сквозь шум в ушах слышу:

— Так, герой, — говорит Милый. — Не забудь пристегнуться.

— Я не герой, — вздыхает Кирюха. — Герой — мама.

Макар бросает на меня короткий взгляд через крышу машины.

— С этим трудно спорить.

Делаю вид, что очень занята, поправляя шарфик Николь.

— Элла.

Я поднимаю голову. Мне кажется, я сейчас развалюсь на части! Ну, какой же он! Какой… А? И что я буду делать, как дальше строить свою жизнь, если у нас ничего не выйдет?

— М-м-м? — мямлю.

— Чего стоите? Дуйте в сад. Я за вами пригляну. И да… Не придумывай себе лишнего.

Он открывает водительскую дверь. Кирилл высовывается из окна:

— Мам! Пока!

— Пока, сынок.

Я машу Кириллу в ответ и беру за руку его подружку. А у самой внутри такая сумятица! Что не придумывать? Он о чем? О том, что я размечталась, да? И его поступки ничего такого не значат? С него станется. Он же военный! Чертов герой.

— Элл?

— М-м-м?

— А если тот дядька опять придет?

Я сжимаю ладошку Николь.

— Тогда я ему опять наваляю.

Малышка смеется, прикрыв рот маленькой ладошкой. И постепенно наше утро возвращается в привычную колею: садик, пробки, кофе навынос, список дел в голове. К тому моменту, когда я открываю роллеты своего ПВЗ, кажется, что утренний эпизод произошел вообще не со мной. Но нет. Это действительно было, что подтверждает Макар, позвонивший мне сообщить, что на Витьку дали ориентировку.

Рабочий день, как назло, просто сумасшедший. Кажется, вся округа возжелала, забрать заказ. А я одна, потому что сама же дала Татьяне отгул. К обеду у меня гудят и голова, и тело. Я бегаю между стойкой, складом и терминалом, отвечаю на звонки, параллельно пытаюсь оформлять возвраты и ловлю себя на мысли, что если еще один человек скажет: «А вы не могли бы побыстрее?», я просто сяду на пол и разрыдаюсь.

В суете время летит незаметно. Без десяти шесть дверь распахивается, и в помещение маленьким ураганом влетает Николь.

— Элла!

Она подбегает ко мне и обнимает за талию так, будто мы не виделись месяц. Следом заходит Макар. Останавливается у стойки, оглядывается вокруг. Снимает куртку и вешает ее на спинку стула.

— Ну, рассказывай, чем помочь?

— Пиццу заказать, — вздыхаю я. — Иначе я помру с голоду.

— Да запросто.

Через двадцать минут мы поедаем пиццу из картонной коробки, прячась от клиентов на складе. Николь болтает ногами. Ей почему-то это кажется ужасно смешным.

— Элл, а можно я тут буду работать?

— Нет.

— Почему? — обижается мелочь.

— Потому что это каторга, — целую ее в нос.

— Тогда я буду начальником.

Макар усмехается. Я подбочениваюсь:

— А я, по-твоему, кто?!

Постепенно людской поток иссякает. К восьми вечера становится тихо. Мы втроем медленно приводим помещение в порядок. Я закрываю кассу. Макар запирает заднюю дверь. Николь ходит за нами хвостиком, изображая из себя проверяющего.

— Тут все нормально?

— Нормально, — терпеливо отвечает Макар.

— А тут?

— И тут. Пойдемте уже. Я устал как собака.

А как я устала! Наконец с чувством выполненного долга опускаю роллеты, и мы выходим на улицу. Домой идем пешком — что тут идти. До дома Макара даже ближе, чем до моего — всего-то и надо, что перейти дорогу. Николь держит нас за руки и что-то рассказывает про садик, потом про пиццу и про то, что она нагуглила сразу несколько секций бокса в нашем районе.

Дома Николь купается и сразу же отправляется спать. Я стою у окна на кухне и, сжав в руках чашку чая, слепо смотрю во двор. И вдруг замечаю темную фигуру у окна моего ПВЗ. Невольно напрягаюсь, вглядываясь в темноту, которая вдруг вспыхивает ярким пламенем!