Макар

Когда машина останавливается, я не спешу заглушить двигатель. Сижу, глядя в темноту перед собой, в безуспешной попытке разобраться с тем, что сегодня на меня навалилось. Отец. Татьяна. Их внезапное «мы решили жить вместе» до сих пор, если честно, не укладывается в моей голове. Я ведь всегда думал… Да что там — думал! Был уверен, что мы с батей одинаковые. Из тех, кто один раз впрягается, и на всю жизнь.

Я же рассказывал, да, что после предательства матери отец так и не женился. Он даже не встречался ни с кем по-человечески, так чтобы вместе в гости сходить или в отпуск съездить. Сначала я был маленьким, и мне казалось, что это нормально. Потом вырос и стал понимать, что ему, наверное, одиноко. Особенно зимой. Приезжаешь к нему — в доме тихо, телевизор бубнит, на идеально чистом столе стоит одна кружка. И он вроде бы не жалуется, но ты же не идиот, и все понимаешь.

Наверное, неудивительно, что когда я сообразил, что повторяю его судьбу, поддался какому-то лютому детерминизму и тупо сдался, заранее поставив на себе жирный крест. Не получилось — значит, не получилось. Бывает. Не всем же суждено прожить жизнь в семейной идиллии. Кто-то живет один, и, если честно, в этом даже есть свои плюсы. Никто мозг не выносит, никто не пилит, никто не ругает за разбросанные носки. И плевать, что я никогда их не разбрасывал.

И тут отец, которому я мысленно приписал спокойную старость в компании телевизора и садовых инструментов, совершенно спокойно впускает в дом женщину! И какую… Я бы соврал, если бы сказал, что меня не беспокоит Татьянино прошлое. Еще как. Но если они сделают друг друга хоть немного счастливее, я… Не знаю. Смирюсь?

Невольно усмехаюсь. Странная штука — жизнь. Если уж батя в таком возрасте решил с кем-то съехаться, значит, я определенно поторопился с мыслями об одинокой старости. И вообще зря навесил на себя ярлык однолюба и таскал его как медаль. А что? Это ведь выгодно. Не надо ничего менять. Не надо рисковать. Не надо снова лезть туда, где могут сделать больно.

— Ну, чего ты расселся? — ерзает рядом Элла. — Давай показывай, пока окончательно не стемнело!

И правда. Я нехотя выключаю мотор. В салоне тут же становится тихо. Дети, видимо, вконец выдохлись.

— Приехали? — сонно уточняет Николь с заднего сиденья.

— Ага, — киваю, открывая дверь. — Только не вываливайтесь все сразу. Тут темно, как у негра… в шкафу.

— Нельзя говорить это слово! — ахает Николь. Я только закатываю глаза на такую политкорректность дочери и хлопаю дверью.

Ох, и сыро! Настоящая приморская весна. С ароматом соли, влажной земли и прошлогодних нескошенных трав.

Глубокий вечер, уже ни черта не видно, но стоит выключить фары, как глаза постепенно привыкают к темноте. Различимыми становятся черная лента дороги, очертания сопок да редкие огни чужих домов. Где-то далеко внизу, за темным провалом, угадывается океан. Я слышу его тихий рокот.

Обхожу машину. Открываю дверь, помогая выбраться Элле. Она выпрямляется, кутаясь в куртку, и смотрит по сторонам с таким неподдельным любопытством, что я невольно улыбаюсь.

— Это твой участок? — спрашивает едва слышным шепотом, будто мы находимся в храме.

Веду рукой по широкой дуге:

— Вот от этих кустов и до того столба.

— Всего-то? — разочарованно тянет она.

— Всего-то? — передразниваю я людоедочку. — Ты цену сотки тут узнай сначала, потом будешь делать выводы.

Она смешно морщит нос, но спорить не берется. Правильно. Иначе я бы ей рассказал, во сколько мне уже обошлись бумажки, согласования, геология, вынос границ, и всякая романтика мигом сдулась бы.

Дети, конечно, тоже выскакивают из машины, несмотря на мои просьбы. Николь держит меня за рукав, Кирилл крутится рядом, вглядываясь вдаль.

— А тут будет дом? — любопытствует он.

— Может, будет, — отвечаю.

— Большой? — тут же подхватывает Колян.

— Нормальный.

Элла что-то там пищит. Я хмыкаю. Иду вперед по влажной земле. Осторожно, чтобы не угодить в какую-нибудь рытвину. Людоедочка не отстает от меня ни на шаг. Сначала старается держаться независимо, а потом, оказавшись на ровном месте, все-таки хватается за мой локоть.

— Тише ты, — ворчу. — Ноги переломаешь.

— А ты меня поймай, если что.

Поворачиваю к ней голову. Ее лица не разглядеть. Если только поблескивающие вызовом глазищи.

Я-то поймаю. Куда я, к черту, денусь? А дальше что?

Мозг тут же подкидывает пару идей. Не из тех, о которых должны думать приличные мужчины, стоя в тени рядом с женщиной. Стоп, Милый. Охолони.

Глубоко вдыхаю. Обвожу еще раз взглядом участок. Что бы там ни говорила Эллочка, маленьким его не назвать. Пустым — да… Кроме небольшого вагончика в стороне, здесь лишь голая земля, остатки прошлогодней травы, пара огромных сосен, несколько колышков на границе и хлипкий временный забор, который, если честно, и забором назвать нельзя. Впрочем, я заразился Эллочкиным вирусом и могу запросто представить, как здесь будет уютно, когда мы поставим дом.

Летом тут совсем по-другому. Справа солнце ложится на воду, отчего та начинает пылать и искриться. С залива дует. Шум ветра, да плеск волн — единственные звуки, которые долетают до уха. В остальном же тут царит блаженная тишина. Такая, знаете, дорогая. За которую уставшие от города люди готовы платить столько, сколько придется.

Я живо представляю террасу. Мангал. Большой деревянный стол. Дети катаются на самодельных качелях. Элла выходит босиком и по-доброму меня журит за то, что я опять пережарил мясо. Или, наоборот, хвалит. Нет, хвалить она не будет. Скажет с ехидцей, что если бы не она, я бы вообще все сжег.

Эта картина зависает перед глазами. Ну, и черт с ним! Даже не пытаюсь от нее избавиться. Ни ругать себя, дескать, нет, Макар, не спеши. Не несись впереди паровоза. А тупо стою и примеряю людоедочку к своей новой действительности. В которую она, надо заметить, вписывается идеально.

— О чем задумался? — голос Эллы раздается совсем близко.

Я и не заметил, как она подошла. Стоит рядом, обняв себя за плечи, и тоже вглядывается в темноту. Не удивлюсь, если в ее голове здесь тоже уже все построено.

— Да так… Прикидываю. Фронт работ и смету.

— Красивое место, Макар.

— Ага. Сколько я в эту землю зарыл, а сколько еще придется…

— Зато здесь можно свить настоящее родовое гнездо.

— Если я прежде не разорюсь.

— Господи, говоришь, как скряга!

— Я бережливый.

— Бережливый… Ну, то есть скряга? Жмот.

— То есть экономный, — поправляю я.

— А в чем разница?

— Ты знаешь! И вообще, мне показалось, или кто-то действительно считает мои деньги?

— Конечно, считаю! — без тени смущения заявляет Элла. — Я мать-одиночка. Мне положено.

Я тихо угораю от ее непосредственности.

— Шутка, — шмыгает носом. — Но если что, я могу скинуться.

— На что? На стройку?

— Ага. Не оставляю надежды, знаешь ли, тебя захомутать.

— Я, между прочим, тоже отец-одиночка. Так что ты выбрала верный способ.

Элка ошалело моргает глазищами. И вдруг разверзается хохотом. А я че? Я ничо. Пусть со старта трезво меня оценивает. А то сейчас напридумывает то, чего нет, и выйдет как с Наташкой, которой я, оказывается, не мог дать «базовых вещей». Откуда мне было знать, что она в понятие базовости включает бриллианты? Наташа никогда об этом не говорила прямо. А от девочки из деревни таких вещей как-то не ждешь. То ли дело людоедочка. Рубит правду-матку. И что удивительно, при этом вовсе не создает впечатления меркантильной.

Разбавляя наш диалог, из темноты доносятся шорох и возмущенный вопль:

— Я наступил во что-то!

— Поздравляю, — философски замечаю я. — Значит, земля плодородная.

— Папа!

— Что?

— Ты настоящий тролль!

— А что делать? Придется тебе меня терпеть… Лет до восемнадцати, — хватаю на руки Коляна.

— А потом что? — зевает дочь.

— Потом посмотрим!

Через пару минут дети окончательно замерзают, и мы возвращаемся к машине. Николь заворачивается в плед, как гусеница в кокон. Кирилл еще минуту пытается нам с Эллой доказать, что он «вообще не устал», но засыпает, едва мы трогаемся.

Дорога обратно проходит в уютной тишине. Иногда Элла отрывается от окна, поворачивается ко мне, будто собираясь что-то сказать, но каждый раз передумывает. Я же внимательно отслеживаю ее движения. Как она нервно перебирает пальцы. Кусает губы, заправляет за ухо выбившиеся из хвоста пряди.

Система выводит на громкую связь звонок… Смотрю — Наташка. Сегодня я не готов с ней говорить. Поэтому тупо нажимаю на сброс. Доказывать ей ничего не хочу. И наказывать не хочу тоже. Просто, учитывая, сколько раз она игнорировала мои звонки, чувствую полное право поступить так же.

Домой заносим детей на руках. Я беру Кирюху — он тяжелей. Эллочка нежно прижимает к себе Коляна. Мелкие спят так крепко, что даже не просыпаются, когда мы их раздеваем.

— Даже зубы не почистили, — сокрушается Элла. А я от нее отмахиваюсь. Разок — ничего страшного, главное, чтобы у них не вошло это в привычку.

— Ты в душ? Или я первая?

Элла отводит глаза. Я залипаю.

— А может, вместе?

— Уверен? — вспыхивает.

— Нет. У меня же ванная не как в кино… Идея — фигня полная. Еще убьемся.

— Вот поэтому я и говорю, что надо строить дом!

— Чтобы там в душе трахаться? — ловлю ее за руку и, глядя исподлобья, веду пальцем по щеке.

— И не только в нем.

— Ну, — чешу в затылке, — аргумент, надо признать, стоящий.

Элла хихикает, а я, думая о том, что умру от сперматоксикоза, пока мы построимся, под шумок заталкиваю ее ванную.

— Ну, ты чего, Макар… — шепчет мне в губы. Рот у нее офигенский. А вопрос… Вопрос, скорее всего, риторический, поэтому я на него и не отвечаю, со знанием дела ее целуя. — Макар… Боже, тише ты! Соскучился, что ли?

Еще как. Вкладываю ей в руку наглядное доказательство этого факта. Элла охает и принимается неловкими пальцами охаживать моего бойца.

— Я тоже. Очень…

Ну, кайф же! Просто невероятный. Во всем моя людоедочка хороша. Какого черта мы в ванную только поперлись? Неудобно же ни черта! Откидываюсь задом на стиралку. Элка целует шею, срывает с меня худи, удерживая то за капюшон. Скользит ладошками по груди, а мне хочется ее вернуть к начатому. Без ее пальчиков мне одиноко и холодно. Но она придумывает кое-что получше… Опускается на колени и вот так, из этого положения, откинув голову, чтобы заглянуть мне в глаза, сообщает:

— Ну, если ты и после этого не сделаешь мне предложения, то я не знаю…

Впервые в жизни я ржу, пока мне делают минет. В смысле, первые пару секунд так точно. Потому что потом, когда она чуть приноравливается, становится совсем не до смеха.

— Элка… Эллочка…

— Выходи за меня!

— Выходи за меня, — стону. И бедрами подаюсь сильнее, и голову ее ладонью фиксирую, потому что себя не помню! Элла на миг довольно прикрывает глаза и принимается за меня с удвоенной силой. В последний момент ее оттаскиваю, меняю с собой местами — то есть усаживаю на машинку. И погружаюсь в ее чувственно подрагивающую тесноту.

В спальню возвращаемся полностью удовлетворенные. И сразу же засыпаем. Кажется, что утро наступает тут же — едва голова касается подушки.

Людоедочка спит рядом, отвернувшись к окну. Волосы растрепались, одна прядь упала на щеку. Будто бы почувствовав мой взгляд, Элла открывает глаза. Ну, до чего же она красивая! Совсем не такая, как Наташа, но все равно…

— Надо одеться, пока дети не проснулись.

Успеваю облизать взглядом ее упругие шикарные ягодицы, прежде чем она их прячет.

Через десять минут в доме поднимается шум. Один ищет второй носок. Другая не может найти заколки. Кому-то срочно требуется каша, а потом этот кто-то передумывает и требует бутерброд. Я стою в дверях полностью одетым, наблюдая за этим цирком. И почему-то широко-широко улыбаюсь. Думаю, вчера я поступил правильно. Когда сделал ей предложение. Надеюсь, мы обсудим его всерьез. А пока некогда. Нам спешить надо. Вываливаемся в подъезд. Пока я закрываю дверь, дети несутся вниз по лестнице. За ними бежит и Элла.

Спускаюсь следом и вдруг слышу какую-то возню внизу. Понимая, кто это может быть, срываюсь с места и бегу к ним, перепрыгивая через ступеньки.