Макар

— Are we going to the gym today? (прим. автора — Мы сегодня пойдем в спортзал?) — интересуется дочь, деловито разглядывая свой «маникюр». Где она в моем офисе взяла маркеры — ума не приложу. Но ногти она разукрасила ими.

В зал… Вот же неугомонная. С сомнением смотрю на царапину, оставленную на бампере. Я бы предпочел поехать домой, а не выбирать, куда податься — в зал или на станцию, чтобы оценить ущерб. Но если Коляна не вымотать окончательно, она и к двенадцати не уснет. У нее до сих пор нет-нет да и возникает что-то вроде фантомного джетлага. Мне же не помешает как следует выспаться.

Распахиваю багажник. Сумка со спортивным барахлом — кроссами, шортами, бутылкой и лямками для тяги — ожидаемо лежит на своем месте. Здесь же и рюкзак Николь.

— Поедем. Если что? — вздергиваю бровь.

— Если я буду говорить на русском! — вздыхает дочь.

— Понятная речь — залог взаимопонимания, — киваю, потрепав мелкую по помпону на шапке. Колян смешно морщит нос. У меня от нежности живот к чертям сводит. Присаживаюсь на корточки. Чмокаю ее в холодную щечку и потуже затягиваю шарф.

— Папа! Задушишь! — хохочет мелочь.

Когда Наташка ее вернула, как ненужную вещь, я знатно прих*рел, что моя малая на инглише шпрехает. Нет, русский она не забыла тоже. Возникла некоторая путаница в словах. Она могла начать предложение на одном языке, а закончить его на другом. В запале же, сама того не замечая, она и вовсе каждый раз переходила на английский. Но! Дочь никогда не звала меня Deddy. Только папа. Не забывала, значит.

Усаживаю Николь назад, жду, пока пристегнется. Обхожу машину еще раз. Взгляд магнитом притягивается к царапине. Нет, однозначно, с ней что-то надо делать. Касаюсь выщерблины пальцем. Глубокая, зараза! Идеально ровный борт — и теперь это. Как будто кто-то специально провел по лаку гвоздем. Бесит.

Полировка, наверное, не справится. Может, станет лучше, но я-то себя знаю. Если не закатать в ноль, буду постоянно зацикливаться на изъяне. Даже если для посторонних он будет невидимым. Перфекционизм — болезнь, которая в моем случае оказалась абсолютно неизлечимой.

Почему-то в этом контексте вспоминаю Эллу, мать ее, Леонидовну. Терпеть не могу таких баб. Каких? Малохольных. Которых во всех смыслах много. В которых нет никакой системы. Такие, как она, существуют рывками, вспышками, какими-то нелепыми зигзагам! Она как трещина на асфальте, которая сначала вроде бы идет ровно, а потом вдруг сворачивает, куда ей вздумается. От таких людей не знаешь, чего ждать. Чересчур яркая, напористая и беспардонная… В этом смысле меня даже не удивляет, что именно она вляпалась в мудака, который ее порезал. В жизни таких баб все не слава богу. Ведь вместо того, чтобы думать головой, выбирая спутника, они идут на поводу у эмоций, а дальше хоть трава не расти.

Меня такие люди всегда раздражали, да… С детства. Сам я люблю, когда вещи стоят на своих местах, сроки соблюдаются, а принимаемыми решениями руководят логика и здравый смысл. В этой жизни я лишь один раз поддался чувствам, и вот чем это все обернулось. Нет уж! К черту… И чувства, и бабу эту, и ее сына. Мест у нас действительно нет. Да и других проблем у меня хватает. Вон, еще и ремонтом заниматься!

Сажусь за руль, стряхивая с воротника снег. Выезжаю с парковки и еду к залу. Но мысли нет-нет да и возвращаются к дурацкой сцене, когда Эллочка-людоедочка принялась разоблачаться на виду у всего училища. Ржу. Прикладываю руку ко лбу в фейспалме. Хотя, конечно, ничего смешного в этой ситуации нет. Когда с Яковлевой слетела ее развязная напускная бравада, я увидел перед собой обычную уставшую до предела женщину.

Черт бы ее побрал. Очень надеюсь, что к утру эта дамочка выветрится из моих мыслей, и я не наделаю каких-нибудь глупостей. Хотя, если честно, кажется, зря стараюсь. Отцовское воспитание. Кушать не могу, когда где-то вижу несправедливость. Нет, я знаю, что всех не спасешь, но желание причинить добро от этого никуда не девается.

В зале пахнет железом, магнезией и мужским упорством. Последнее — самый стойкий аромат. Он въедается в стены, лавки и металл. Здесь все знакомо. Даже голые торсы в раздевалке, на которые никто уже не обращает внимания. Если только кто-то из мужиков не просит заценить, как он наводнился. Или, наоборот, подсох.

Я мог бы заниматься в зале училища, мне для тренировки не нужны какие-то модные тренажеры, все необходимое есть и там. Но когда-то же надо отдыхать от работы! Вот и гоняю сюда добрый десяток лет.

Снимаю куртку, вешаю аккуратно. Перфекционизм не отпускает даже здесь. Пока остальные швыряют форму в шкафы, я развешиваю на плечиках: сначала брюки, потом рубашку и китель. Порядок — он либо есть, либо нет.

— Па-а-ап! I’m done (прим. автора: Я все, или Я готова), — орет мелкая, справившись гораздо быстрее меня. Мужики смеются. Коляна здесь знают все. В какой-то момент даже пришлось прикрикнуть, чтобы эти сердобольные прекратили таскать мелкой конфеты. Ту два раза, не иначе как от них, сыпало.

— Кто сегодня выжмет больше меня — угощаю протеином! — сообщаю, выходя к дочке.

Дергаю ее за хвостик, и мы вместе топаем в зал. Железо гремит, музычка играет, кто-то орет, словно лось в гоне, делая последний повтор. Мелкая машет рукой и убегает в соседний зал, к девочкам на групповую. А я надеваю наушники и принимаюсь разминаться. Разминка приводит мозги в порядок. После иду на жим. Сразу много не наваливаю. Даю суставам разогреться. А потом окликаю знакомого мужика:

— Вась, подстрахуешь?

— Да не вопрос.

Первый подход — до отказа. Но штангу возвращаю на стойку сам. Второй начинаю в конце заваливать, в надежде на помощь Васька. Но тот что-то не спешит спасать мою жизнь. В последний момент спохватывается.

— Ты че, бл*дь, ворон считаешь? — пыхчу я, обливаясь потом.

— Извини, Макар Иваныч. — Васёк ошалело трясет головой. — Засмотрелся…

И сам показывает мне глазами, мол, сам посмотри!

Че там опять? Полуголая баба? Ходят тут некоторые. Как на съем, ей богу.

Пока делаю вид, что мне это все вообще не впилось, отмечаю реакцию других мужиков. Похоже, в этот раз происходит что-то действительно исключительное. Ведь даже давно и счастливо женатые поворачивают головы в сторону новенькой. Уровень тестостерона на квадратный метр поднимается до опасных значений. Ну, что там?!

Оглядываюсь и застываю с открытым ртом! А потом захлопываю кабину и решительно шагаю к Эллочке-людоедочке.

— Вам еще не надоело меня преследовать?

Яковлева оборачивается. Бросает на меня удивленный взгляд и скользит ниже. Ну… Я тоже на нее пялюсь, да. Есть на что. Она напоминает мне амазонку. И вполне приличные лосины с коротким спортивным топом отлично дополняют сей образ.

— И в мыслях такого не было. Я пришла позаниматься. Как, очевидно, и вы.

Эллочка, как мне кажется, провокационно облизывает губы и снова туда-сюда по мне своими глазами бесстыжими проходится. Черт. Если она не прекратит — увидит больше, чем рассчитывала! Я не железный, между прочим, а вполне обычный мужик, у которого все отлично с тестостероном. И не так хорошо с личной жизнью.

Отворачиваюсь. Взгляд цепляется за шрам, который она мне с таким отчаянием демонстрировала. Я еще тогда обратил внимание, что у Эллочки довольно-таки впечатляющий пресс. Может, она здесь, и правда, по делу? Тогда это я веду себя как полный придурок. Что, впрочем, не мешает ей облизывать меня взглядом.

— Хм… Ясно.

Отворачиваюсь, не желая продолжать и дальше позориться. Возвращаюсь на скамейку для жима. Вася следит за моим приближением коршуном.

— Твоя, че ли?

— Нет.

— Тогда познакомь, а? Будь другом!

— Тебе что, пять лет, Вась? Давай уж как-нибудь сам. Только сначала еще подход.

После жима иду на становую в другой конец зала. С глаз долой — из сердца вон, как говорится! Выполняю свою обычную тренировку. Минут через тридцать выключаю наушники, чтобы, если что, услышать мелкую. Групповая треня идет всего сорок пять минут, так что Николь освободится с минуты на минуту и будет на весь зал орать «Па-а-ап».

Темная макушка Эллы мелькает у Смита. Она вспотела, и ее цыганские кудри завились вокруг лица в барашки.

Вообще не мой типаж. Мощная, кудрявая, с крупными чертами лица…

К тому же проблемная.

Смотри, Макар, не смотри, а ничего тебе от людоедочки не обломится! Жаль. Я бы, наверное, с удовольствием скормил ее пухлым губам некоторую часть себя… Та-а-ак! Хватит, Милый. У тебя совсем, что ли, фляга свистанула от недотраха?!

Беру гантели побольше и принимаюсь с двойным усердием жать. Суставы от напряжения стонут. Сердечная мышца захлебывается… Мозг возмущенно шипит: «Алло, Макар Иванович, чай, не двадцать, ты че творишь?».

С рыком скинув вес, отправляюсь на поиски дочери. Что-то долго ее нет. Это не к добру. Нахожу мелкую у бара в обществе… Кого бы вы думали?

— …папа хороший, но готовить совсем не умеет, — сдает меня дочь. Нет, это уже переходит все границы! Что дальше? Я приеду домой, а людоедочка поджидает меня в моей спальне?

— Николь! — рявкаю чуть громче, чем нужно. Благо дочь моя абсолютно не из пугливых. Деловито отставляет стакан… Интересно, с чем? И мило улыбается, демонстрируя отсутствие переднего зуба. С которым я страшно офакапился. Точней, не я, а Зубная фея, о существования которой я до этого знать не знал. И которая, по заключению Николь, как раз поэтому не принесла ей подарка.

Людоедочка выставляет перед собой ладони:

— Что это ваша дочь, я не знала тоже.

Хмыкаю. Нет, конечно, можно было представить, что она провела расследование, но как по мне, это даже для нее слишком.

— Бывают же совпадения, — ворчу, а людоедочка, не будь дурой, берет быка за рога:

— Так, может, это не совпадение, а знак?

Беру Яковлеву в фокус. Нет, она точно пришла сюда не ко мне. И не сниматься. Та категория девушек мне хорошо знакома. Эти барышни приходят сюда не потеть. А вот с Эллы пот стекал в три ручья, о чем свидетельствует характерное пятно на топе.

— Как хорошо, что вы знакомы! — восторгается Колян. Перевожу удивленный взгляд на дочь. Как-то я не замечал за ней раньше попыток меня с кем-нибудь познакомить.

— Правда? — с сомнением бормочу я.

— Оф кос! Теперь ты не будешь ругаться, что меня угостила незнакомая тетя, — очаровательно улыбнувшись, мой маленький демон прикладывается к коктейльной трубочке и шумно втягивает в себя остатки коктейля.

Элла закусывает сочную губу, чтобы не засмеяться. Рот у нее совершенно неприличный, как и все в ней.

— Надеюсь, я не перебила тебе аппетит. Не хочу, чтобы твоя мама расстроилась.

Людоедочка еще не успевает договорить, а я уже плотнее сжимаю челюсти.

— Ей все равно. У нее будет новый бейбик. На Гавайях.

Неприличный рот Эллы округляется. Она молчит, но я готов поклясться, что слышу: «Вот же сука!». И почему-то это такое искреннее неприкрытое возмущение умножает на ноль мой напряг.

Сука — она и есть. Я про Наташку. Сначала завела роман по переписке, пока я крутился как белка в колесе, чтобы у них с Николь все было. Потом вообще свинтила, прихватив мою дочь… Сколько я судов выиграл! Сколько нервов себе сжег! А дочь вернул, лишь когда Натаха с ней наигралась и решила завести себе новую ляльку от американского мужа. С таким же успехом я мог вообще не судиться, а тупо подождать. Но я был гораздо лучшего мнения о своей бывшей, чего уж…

Ладно. Это все лирика. Что мне делать с Николь? Это же ненормально, что ребенок в шесть лет своим умом пришел к выводу, что не нужен собственной матери. Или, учитывая поведение последней, все, в общем-то, логично?

— …да и не перебила я ничего, — как ни в чем не бывало продолжает Колян.

— Может, тогда поедим пиццы? — неуверенно предлагает Элла. — Здесь внизу вроде было кафе.

— А что, вашему сыну ничего больше не угрожает? — хмурюсь я, подловив людоедочку. Жестоко? Может быть. Равно как и пытаться добраться до меня через дочку.

— Он в бассейне на первом этаже! — парирует эта зараза. Я не знаю, что ей ответить, хорошо, мне на помощь приходит Николь.

— Нет. Пиццу не хочу. Она у меня уже в печеньках сидит.

— В печёнках, — со смехом поправляю дочь.

— Все всухомятку… Каждый божий день одно и то же, — продолжает она, отмахнувшись от моих исправлений.

— Что ж вы, Макар Иванович, ребенка пиццами травите? Николь, а хочешь борща?