Макар

Я вижу, как у неё дрожат пальцы.

Она думает, что держится. Думает, что улыбается достаточно естественно, потому как эту роль ей приходилось отыгрывать уж слишком часто. Но я успел слишком хорошо узнать ее настоящую, чтобы верить этой игре.

Сразу понимаю, в чем дело. Без лишних слов забираю ее телефон. Не хочу тратить время на демократию. Так-так-так. Фото. На первом — общий план. На втором — мы сняты ближе. На третьем — непозволительно близко.

Мне не нравится, что кто-то наблюдает за моей женщиной. Ещё меньше мне нравится, что он чувствует себя достаточно смелым, чтобы прислать ей это.

— Сегодня переночуете у меня, — говорю спокойно. Элла поднимает на меня растерянный взгляд.

— Макар…

— Без обсуждений.

Я не повышаю голос. Мне это и не нужно. Она и так понимает — я уже принял решение, и ни за что его не переменю. Будучи мудрой женщиной, людоедочка интуитивно чувствует, когда споры бесполезны. И никогда не спорит, когда в этом нет смысла.

— Там безопаснее, — добавляю тише.

Дети на своей волне. Ничего дальше своего носа не видят. Именно поэтому мне так не нравится, что Элла до сих пор не поговорила с сыном.

Я оплачиваю счёт, мы долго собираемся у гардероба. Малышня бесконечно отвлекается. Зубоскалит… Мы с Эллой настороженно осматриваемся, но ничего подозрительного не замечаем. Машины. Люди. Обычный вечер.

В зимней куртке в помещении очень жарко. Выхожу, пока Элла повязывает мелким шарфы. С блаженством втягиваю уже весенний воздух — сырой, мягкий, в котором отчетливо ощущается аромат талого снега и влажной земли. С крыш капает. В лужах отражаются фонари. Зима ещё не ушла окончательно, но уже потихонечку отступает.

Дети вываливаются из пиццерии, болтая без умолку. Кирилл что-то говорит, Николь перебивает. Балаган. Ничего… Мне нравится.

Перевожу взгляд на Эллу. А та вроде и с детворой на одной волне, но краем глаза мониторит пространство. Молодец. Сейчас нельзя быть беспечной.

— Надо зайти за вещами.

— Зайдем.

Дом её в пяти минутах ходьбы пешком. Обычно это расстояние даже не замечается, но сейчас я не могу не думать о том, что нас на каждом углу могут поджидать неприятности. Автоматически замедляю шаг, позволяя детям идти впереди, но не дальше чем на пару метров. Кирилл с Николь спорят о пицце так, будто это научный диспут. Ананасы против колбасы. Колбаса против сыра.

Мы сворачиваем во двор. Лужи, разбитый бордюр, фонарь мигает, как в фильме ужасов. Привычная картина в наших краях. Обычный вечер.

Подходим к подъезду. Забираю у Эллы ключ и сам открываю дверь, пропуская ее с детьми, а сам замыкаю процессию. В квартире тепло и тихо. Пока Элла собирает вещи, я проверяю окна. Балкон. Замки.

Кирюха интересуется, стоя посреди комнаты.

— Мы куда-то уезжаем? — удивляется он. Ах, да… Детям было совсем не до нас. Поэтому они ничего и не знают о наших с людоедочкой планах.

Элла замирает, зажав сумку в руках. Пожевав губу, садится перед сыном на корточки.

— Мы сегодня переночуем у Макара с Николь.

— Вау! Кайф!

Поднимается дикий шум. Малышня в восторге от такой перспективы! Им все равно, что привело к такому решению. Им важен сам результат.

Элла растерянно на меня косится. Видно, она рассчитывала, что Кирюха как-то подтолкнет ее к началу разговора. Но вышло совсем не так.

— Сынок, послушай… Я должна тебе что-то сказать.

— Говори! — кивает мелкий, подпрыгивая на одной ноге.

— Меня решил напугать один нехороший человек. Поэтому будь осторожен, пожалуйста. Ты же помнишь правила? Если тебя позовет с собой незнакомец или…

— Как напугать? — вздергивает брови пацан, не дослушав.

— Сильно. Он угрожает сделать что-то ужасное, понимаешь?

В глазах Кирилла появляется настороженность.

— Это папа? — спрашивает он вдруг.

Воздух в комнате вмиг становится будто плотнее. Элла прикрывает глаза, чтобы как-то справиться с обрушившимися на нее эмоциями.

— Откуда ты знаешь?

— Слышал, как бабушка говорила, что мой отец — уголовник. И что однажды он чуть тебя не убил.

— О, господи! — рука Эллы взлетает к горлу. Она явно в шоке от того, что тайна, которую она так долго хранила, уже и не тайна вовсе. Николь, широко распахнув глаза, жмется к моей ноге.

— Он хочет убить и меня? — тихо уточняет Кирилл.

Я ощущаю, как во мне поднимается холодная, жёсткая решимость.

— Нет, — говорю прежде, чем Элла успевает ответить. — Он хочет помотать твоей матери нервы. Просто знай, что этот человек опасен, и не будь доверчивым. Хорошо? Если только увидишь кого-нибудь подозрительного — кричи во все горло. А лучше убегай. И обо всех странностях сразу же рассказывай мне. Либо маме.

Кирилл смотрит на меня. Облизывает пересохшие от волнения губы.

— Точно?

— Точно.

Элла кладёт руку ему на плечо.

— Макар все правильно сказал. Твой папа просто хочет, чтобы я испугалась, солнышко. Но у него это не получится, если мы будем умными и осторожными. Даже если к тебе кто-то подойдёт и скажет, что от меня. Или что со мной что-то случилось. Ты никуда не идёшь. И сразу же сообщаешь взрослым.

— Даже если мне скажут, что ты в больнице?

— Даже если так.

Он думает.

— А если это правда?

— Тогда этот человек скажет наше секретное слово.

Кирилл оживляется.

— Какое?

Элла в растерянности косится на меня. Я киваю.

— Сырный бортик! — выкрикивает Николь. Кирилл морщит нос.

— Это странно.

— Именно поэтому никто не угадает, — отвечаю. Колян, стоящая рядом, хихикает. А Кирилл вдруг крепко-крепко обнимает мать.

— Ты поэтому отдала меня в училище?

Ну, какой же догадливый мальчик, а!

— В основном поэтому.

— Хорошо. Я думал, что ты меня разлюбила.

Элла ахает. Прижимает сына к себе. И принимается его зацеловывать. Учитывая ее энтузиазм, удивительно, что парень вырос вполне нормальным правильным мужичком, а не очередным сыночкой-корзиночкой.

— Ну, что ты такое говоришь?! — с жаром возмущается она. — Как я могу тебя разлюбить?! Ты же мой сыночек, ты мой хороший… Самый-самый лучший…

Кирилл жмурится, смиренно снося материнские нежности, но все ж, не вытерпев, неловко высвобождается.

— Ладно, мам, — бурчит. — Я понял.

Элла отстраняется от сына с ободряющей улыбкой. Кирюха мнётся, переступает с ноги на ногу и вдруг выдает, глядя на меня исподлобья:

— Лучше бы моим папой был дядя Макар.

В комнате становится тихо. Николь сводит бровки и довольно подозрительно заглядывает мне в глаза.

Элла медленно выпрямляется.

— Да уж. Но жизнь, к сожалению, не всегда выдает нам идеальные варианты. И кое-что уже нельзя изменить.

Она не оправдывается. Не лжёт. Просто объясняет сыну, как есть. Кирилл вздыхает и совсем по-взрослому выдает:

— Жаль.

Я ничего не говорю. Потому что если сейчас открою рот, на эмоциях скажу то, о чем, вполне возможно, пожалею впоследствии. А мы родители… Мы не можем себе позволить ляпать что попало.

— Так, вы все? — хлопаю в ладони. — Тогда выдвигаемся.

Дети вновь оживают. Николь хватает рюкзак, Кирилл тащит собранную наспех сумку. Я не забираю, позволяя ему быть мужчиной.

В подъезде прохладно. Шаги гулко отдаются по лестнице. Николь держит меня за руку, что-то рассказывает об окончании карантина в саду. Я киваю, слушаю вполуха, но внимание держу на темных лестничных пролётах, скользящих по стенам тенях и звуках.

Элла идёт чуть позади с Кириллом. Я слышу их тихий разговор, но не вмешиваюсь.

Мы выходим со двора. Николь так ни на секунду от меня и не отлипает. Видимо, дружба с Кириллом не отменяет ревности к нему же. Вот уж откуда я совершенно не ждал подстав. Но потом, противореча самой себе же, дочь неожиданно предлагает:

— Пап, а может, ты станешь папой Кирюше?

Как же хорошо, что этого вопроса не слышат Элла с Кириллом. Не то бы я вообще не знал, как выкрутиться!

— Малыш, это так не работает. Папа — это же не слово. Это работа. Долгая. Сложная. Ответственная.

— А мама? — хмурится дочь.

— Мама тоже, — злюсь на Наташку за то, что она так легко отказалась от нашей девочки.

— Значит, моя взяла отпуск? Ну… От меня?

— Наверное, так, — бормочу что-то невнятное, хотя самому хочется лезть на стены.

— Иногда мне очень не хватает мамы, — вздыхает Николь. — Я подумала, если бы ты стал папой Кириллу, Элла могла бы стать моей мамой… Ну, так… На полставки.

Я смеюсь, несмотря на то, что хочется плакать.

— Где ты услышала это слово?

— От деда. He wanted to find a job. (Прим. автора: он хотел найти работу). Сказал, что на весь день ему уже тяжело, а на полставки нормально, — отмахивается дочь. — Так что? Она бы могла, как думаешь?

— Я думаю, что нам стоит все хорошенько взвесить. Спешка хороша только при ловле блох.

— А это еще кто? — подозрительно насупливается ребенок.

— Это такой паразит. Живет в шерсти животных и питается их кровью.

— Буэ! — делает вид, что ее вывернуло, Николь и, крутанувшись волчком, несется к Кириллу с Эллой с криками: — Кир! А ты знаешь, что существует блох?! Он живет… э-э-э… Как это? В шерсти животных!

— Знаю! Только не блох, а блохи! Я однажды притащил домой щенка. Так мы с мамой ездили в клинику, чтобы его обработали — потому что они прям… Мам, что они делали?

— Кишели в шерсти.

— Кишели — смешное слово! — прыскает Колян.

— Это значит, что их было очень много. Я потом еще три дня чесался.

Почему я не удивляюсь, что Элла не прошла мимо блохастого? Наверное, потому что по той же логике она приютила Татьяну. Да и в целом этой женщине только дай причинить добро. Может, и Витюшу она поэтому подобрала. Надо, кстати, спросить, как ее угораздило в это вляпаться. Ну и подумать о том, как ее сердобольность соотносится с нашей ситуацией. Уж чего я не хочу точно, так это того, чтобы в какой-то момент Элла посмотрела на меня с откровенной жалостью. Мне не нужна спасительница. Мне нужна женщина. Равная. Которой и в голову не придет, что я сломан, и меня нужно чинить. Потому что это не так. Просто у нас с Коляном все сложно. А Элла… Она такая. Подберёт. Обогреет. Даст шанс. Я не хочу, чтобы наши отношения начинались с мысли: «Бедный Макар. Ему тяжело. Надо его любить». Не надо меня жалеть!

Она умеет быть тёплой. Я же — далеко не всегда. И мне важно, чтобы она видела это. Не идеальную картинку, а меня. Со всеми моими перегибами, упрямством и тёмной стороной. Пока вроде так и есть. А там как знать?

Наверное, в этой ситуации хорошо уже то, что я в принципе начал думать о женщине, с которой хочу быть рядом. До Эллы мне казалось, что никаких баб мне не надо вовсе. Да и то, что сейчас по большей части ее спасаю от беды именно я, а не наоборот, обнадеживает. Кстати, насчет этого… Видно, пришла пора подключать тяжелую артиллерию. Как бы мне того не хотелось.

Убедившись, что мои гости с комфортом расположились в комнате, уединяюсь на старом балконе и звоню главному силовику у нас в крае.

— Семен Валерьевич? Макар Милый беспокоит…

— Мог бы не представляться. Чего у тебя стряслось?

Шведов — такой Шведов. Точно знает, что о таких, как он, люди вспоминают, только когда им приспичит.

— Извините за поздний звонок… Нужен совет или черт его знает, — чешу в затылке. — Моей женщине угрожают.

— Сём… Ну мне тебе, что ли, рассказывать, что в большинстве случаев… — начинает Шведов, но я перебиваю его, желая сберечь наше время.

— Это не тот случай. У нее несколько ножевых…

— Та-а-ак, — мгновенно меняет тон.

— Ага. Короче, мужик у нее был…

Бла-бла. В двух словах описываю ситуацию. Рассказываю об угрозах, о том, какие меры успел предпринять я сам. И о фото, которые нам пришли буквально сегодня. Спрашиваю, могут ли спецы Шведова выяснить, что тут у нас за фотограф. Тот фыркает. Понятно, что его ребята могут все. Ну а мне как быть? Надо же соблюсти правила приличия.

Шведов перекидывает меня на сошку помельче, который обещает помочь. Разговор затягивается. Когда выхожу, дети смотрят мультики, а Элла что-то готовит в кухне.

— Поели же, — говорю я, хотя мне нравится эта картинка.

— Ну, а к отцу ты, что ли, с пустыми руками поедешь? Сейчас быстро супчик сварю, да и сами позже поужинаем.

Бью себя по лбу! Точно. С этими событиями я совершенно забыл о том, что планировал съездить к отцу. Скорее бы его уже выписали. Хочется… Не знаю. Показать ему, что я не собираюсь на себе ставить крест.