Макар

«У нас просто офигенный секс. Мне ни с кем не было так хорошо», — вспоминаю ее слова и улыбаюсь, как полный придурок.

Секс у нас реально крышесносный. Я же, не будь дураком, потом повторил. Чтобы, так сказать, убедиться на сто процентов. Убедился. Если честно, уже и не помню, когда у меня было два раза подряд. Если только в молодости? Сейчас же и одного обычно достаточно. А чаще вообще лень.

Смешно.

Разгар рабочего дня, плац, холодный воздух режет лёгкие, а я думаю не о будущей проверке выполнения норм пожарной безопасности. И даже не об учебном процессе, а о том, как Элла закусывала губу, когда пыталась не стонать громко.

Соберись, Милый.

— Товарищ полковник, доброе утро, — вытягивается по струнке дежурный.

— Доброе.

Пробегаю глазами журнал. Ночью без происшествий. Отсутствующих нет, за исключением тех семи, что болеют.

— Новенький как? — спрашиваю будто между делом.

Дежурный моргает. А я напрягаюсь влет!

— Какой новенький?

— Яковлев. Кирилл.

— А. Нормально. Освоился. С утра на зарядке не филонил.

— С ребятами как? Нашел контакт?

— Да вроде… — мнется. — Только Малинин… Ну, вы же в курсе.

Поджимаю губы. Есть тут у нас один мажорчик — генеральский внучок. Сколько его ни приструняй — одни черт борзый. И не выгонишь же!

— Если начнет быковать — сразу докладывай мне.

— Есть.

Я уже собираюсь уйти, но ноги будто сами поворачивают к учебному корпусу. Зачем? Ясное дело. И хоть я ни капельки не соврал, что не рвусь воспитывать чужого ребенка… Короче, с некоторых пор, наверное, все же допускаю, что мне придется.

В коридоре пахнет краской и мальчишеским потом. В классе математика. Захожу без стука.

— Продолжайте, — киваю. Учитель, как ни в чем не бывало, продолжает урок. Они привычные. Я частенько вот так заглядываю, чтобы держать в тонусе и преподавателей, и кадетов. Ничего необычного в этом нет. Сканирую взглядом выстроившиеся рядами парты. Кирюха сидит у окна — козырное место. Спина прямая. На лице сосредоточенность, которая сменяется широкой улыбкой, стоит парню меня увидеть. Едва заметно ему подмигиваю. Он отвечает тем же. Со спокойной душой выхожу. Если вдруг что пойдет не так — мне скажут. Да и у Элки, уверен, рука на пульсе. Элла по-настоящему вовлеченная в дела сына мать. Не то что Наташа, которая даже звонит раз в неделю.

Да блин! Какого черта я опять ее вспомнил?!

Нахмурившись, сворачиваю к административному корпусу, и тут чую в воздухе сигаретный дым… Крутанувшись на пятках, резко меняю траекторию. Спускаюсь по ступенькам, ведущим в подвал. Как я и думал, под козырьком, прислонившись к стене, стоит Малинин. Сигарету гаденыш, услышав мои шаги, затушил. Но тут стоит такой штын, что и дураку понятно, чем он занимался. А я вовсе не дурак.

— Малинин, ты совсем охренел?

— Да я ничо такого, товарищ полковник…

А сам на меня нагло зенками лупает.

— Ты устав училища читал? — рычу я.

— Ага.

— Тогда отвечай по форме!

— Так точно.

— Что там сказано насчет курения, Малинин?

— Без понятия. А что, кто-то курил? — вот же козья морда!

— В мой кабинет. Сейчас же.

Он кивает так, будто я пригласил его на чай.

— С родителями, — добавляю строго.

Ну, хоть тут пацан немного спадает с лица, а то невозможно же! Какой из него военный?! Так, курам на смех. Нет, он правда смолил на территории училища! При том, что у меня аккурат сегодня проверка!

Пожарные приезжают раньше, чем обещали. Отлично. Идеальный день.

— Чего это вы, Геннадий Васильич, с внеплановыми зачастили?

— Да нас гоняют, а мы вас, — смеется Смоляков. У нас с проверяющими, в принципе, нормальные отношения. Но это не означает, что те закроют глаза, если обнаружат что-то серьезное. Хорошо, что я могу не переживать по этому поводу. Сам такой же задрот. Поэтому в моем хозяйстве везде порядок. Пожарные проводят методичный осмотр. Лазят с фонариками и своими приборами. Проверяют исправность сигнализации и работу вентиляции.

— Проводку ты же тоже менял, Макар Иваныч?

— Было дело.

— В спортзале датчик срабатывает с задержкой.

— Насколько?

— Секунд на пять.

Пять секунд — это не катастрофа.

— Разберемся.

— Все равно выпишу предписание. Сам понимаешь — надо дать результат.

Понимаю. И молча развожу руками — это пустяковое нарушение. Пусть. Акт проверки подписываю без лишних вопросов.

Только отряхиваю китель от пыли, как секретарша докладывает о приходе родителей Малинина.

— Всем составом, что ли, приперлись?

— Нет, только мать.

Я бы предпочел поговорить с отцом парня. А лучше с дедом. Потому что отец там тоже, похоже, тот еще распизд*й. Но что уж. На безрыбье, как говорится…

В кабинет заходит женщина неопределённого возраста. Безупречный костюм, губы чуть ярче, чем нужно, кожа на скулах натянута так, что даже я, далекий от подобных вещей, готов поклясться, что это — результат пластики.

— Добрый день. Я мама Артёма Малинина.

Голос мягкий, почти мурлыкающий. Абсолютно неуместный в моем кабинете. Откашливаюсь.

— Проходите, Елена Игоревна.

Она садится, закидывает ногу на ногу.

— Спасибо, Макар Иваныч. Ну, что там Тёмка опять натворил?

— Артем в который раз нарушил устав училища. На этот раз в части запрета курения на территории.

— Ой, ну мальчики же… — она отмахивается. — В этом возрасте все пробуют. Сами сигареткой не баловались как будто! — со смехом машет рукой. Серьезно?! Отвлекаюсь на вибрирующий телефон. Элла! Сердце екает. Но я не могу ей ответить посреди разговора с Малининой. Отбиваю вызов и максимально строго парирую:

— Он может что угодно пробовать, Елена Игоревна. Но не в училище. Если я поймаю его за чем-то подобным еще хоть раз, мы будем вынуждены Артема отчислить.

— Это вряд ли, Макар Иваныч. Вы же в курсе, кто мой отец? Мы уже не раз обсуждали, что Тёма чувствует серьезное давление со стороны вашей администрации.

Вот это заявочки!

— Серьезно?

— Да. А разве вы сами не понимаете, что слишком к нему строги?

— Я одинаково строг со всеми… — сощуриваюсь, едва удерживая себя от того, чтобы погнать эту сучку взашей. Вот как у нормальных вроде бы родителей вырастают такие детки? Тот же генерал — неплохой мужик. С понятиями, хоть и вороватый. Но если дело касается внучка, то куда только эти понятия деваются? Сто раз ведь ему говорил, что из Артема не выйдет толку.

Разговор с мамашей прерывает стук в дверь.

— Да!

— Макар Иваныч, тут вам какая-то женщина не может дозвониться, говорит, вашему отцу стало плохо… Его скорая увезла.

Женщина? Элла, что ли?! Вскакиваю, сгребая телефон со стола:

— Да! Что у вас случилось?

— Ты только не пугайся, ага? Ивану Сергеевичу стало плохо прямо у меня на работе. Они с Николь зашли получить какие-то посылки. Все было хорошо, — говорит, чуть не плача. — Мы нормально болтали…

— Ближе к делу, Эл!

— Конечно. Ну, и ему сделалось плохо. Я тут же вызвала скорую, Макар. Тут же! Так что, говорю, не волнуйся. Она быстро приехала.

— В какую больницу его забрали, сказали? — сиплю, выскакивая из кабинета. Малинина семенит за мной. Что-то там бормочет.

— Извините, мне надо отъехать! — рявкаю, даже не оборачиваясь. Неужели, бл*дь, непонятно?!

— Во вторую. Если что, Николь со мной. Она в порядке. Честное слово…

— Верю! Я перезвоню.

Запрыгиваю в свой Прадик и, не дожидаясь, когда тот прогреется, сдаю задом.

Дорогу до больницы помню смутно. Сигналы светофоров сливаются в цветные пятна, тупящие водители бесят, кто-то сигналит, намекая на то, что я слишком борзый. Соррян, ребят, мне плевать. У меня отец, неизвестно, выживет ли. Все мысли лишь об этом.

Что она сказала? Инфаркт? Отец никогда не жаловался ни на давление, ни на боль в груди. С другой стороны, а когда он в последний раз толком обследовался? Его же не загонишь в больницу! Он вообще из тех, кто считает, что мужик должен молча терпеть. Ну, и вот. Дотерпелся, похоже. Только кому от этого лучше?!

Слава богу, что рядом с ним оказалась Элла. Если бы он остался один в деревне, мог бы и умереть. В худшем случае, я бы узнал об этом от участкового.

Сжимаю руль сильнее. В висках стучит. Телефон лежит на пассажирском сиденье, и я боюсь на него смотреть. Боюсь увидеть пропущенные. Паркуюсь у приёмного отделения, глушу двигатель. Бегу к крыльцу. В груди неприятная пустота. В регистратуре узнаю, куда идти. Мне подробно разъясняют. Уверен, во многом девочек медрегистраторов делает такими покладистыми моя форма. Вряд ли же они со всеми здесь так воркуют.

Поднимаюсь по лестнице, перепрыгивая через ступени. Иду быстро, но перед глазами, напротив, все будто в слоу-мо.

В коридоре пахнет антисептиком и чем-то металлическим. Возможно, кровью. Сердце стучит так, что эхо этого стука прокатывается в ушах. Подхожу к двери оперблока, останавливаюсь. Впервые за долгое время не знаю, что делать дальше. Не могу просто ворваться. И приказать меня впустить не могу. Здесь мои погоны ничего не стоят.

А если я не успел? Если последние его слова были адресованы кому-то другому? Когда я вообще в последний раз с ним нормально разговаривал? Что он мне говорил? Ах, да… «Не повторяй моих ошибок».

Меня накрывает волной ледяного ужаса.

В памяти всплывает, как он стоял на плацу, когда я только получил звание. Гордый, прямой. Вообще, мать его так, непоколебимый. Так какого же черта, бать? Вставай! Хорош придуриваться… Ты же еще не увидел, что я… Я вообще-то собираюсь к тебе прислушаться!

Тут дверь открывается. И прямо на меня выходит то ли врач, то ли медбрат.

— Вы сын?

— Да.

— Отлично. Завезете полис. Сейчас Сергей Михайлович — это наш лучший доктор, проводит стентирование. Прогнозы хорошие, все же первая помощь в таких ситуациях имеет немаловажное значение.

Я выдыхаю так резко, что самому неловко. Колени на секунду подкашиваются.

— А когда к нему можно будет зайти?

— Не сегодня. Вы полис привезите, ага? Нам же нужно будет все как следует оформить. Операция не из дешевых.

Растираю лицо ладонями. Сообразить бы, что да как. Где этот полис взять? Неужели в деревню ехать?

— Да-да. Конечно. А при нем не было?

Доктор качает головой и уходит. Я остаюсь совершенно один в коридоре.

Совершенно, господи боже, один.

Впору раскиснуть. Но тут телефон звонит. Элла. Подношу трубку к уху:

— Я тебя не отвлекаю? — почему-то шепчет.

— Нет. Отцу делают операцию. А я вот… Сижу под дверью.

— Я поэтому и звоню! — оживляется Элла, — Я-то по наводке Тани у него забрала сумочку. А тут и паспорт, и полис его. И другие документы. Они ж, наверное, понадобятся? Прости, но отдавать это дело кому попало мне показалось неправильным. А еще Таня же настращала… — тараторит Элла. А я, если поначалу напрягаюсь, не очень вслушиваясь в бесконечный поток ее излияний, под конец ловлю себя на том, что улыбаюсь. Частит, значит, волнуется. Она, помнится, так говорила. И то, что Элла волнуется за меня… Приятно… Очень.

— Да, знаешь, как раз вот только что попросили привезти полис, а я даже не в курсе был, где он… — сиплю, откидываясь затылком на стену.

— У меня! — повторяется Элла. — Давай привезу? И Николь. Я ее, конечно, как могла, успокоила, но, думаю, вам все равно лучше повидаться.

Господи, а ведь я совершенно забыл про дочь. Ну, то есть, как услышал, что за ней Элла приглядывает, так и выкинул ее из головы, сосредоточившись на более насущных проблемах. Выходит, я настолько ей доверяю, да? Людоедочке. Ведь даже и тени сомнения не было.

— Конечно. Если что — звони. И это, Элл… Ты со стороны Морской заезжай. С объездной все перекрыто. Пришлось круг давать.

— Бедный мой. Представляю, как ты поволновался в пробках.

— Надеюсь, карета скорой в них не стояла, — мрачно замечаю я.

— Да ну! Для скорых сразу расчищают ряд. Даже не сомневайся.

И вроде бы совсем ничего не значащие слова. А я вцепляюсь в них мертвой хваткой. И даже легче становится. И можно дышать… Еще не в полную силу, но хоть как-то.

Элла с Коляном приезжают минут через двадцать. Малая несется ко мне с круглыми глазами. Подхватываю ее, сажаю на одну руку. А вторую тяну к людоедочке. Прижимаю к свободному боку.

— Че там у тебя гремит?

— Да так, поесть прихватила. Ты ж, наверное, голодный, а тут неизвестно сколько торчать.

Вот что за женщина, а? Качаю головой и, не находя слов, целую ее в волосы.