ТРИ

ЭВА

Когда самолет приземляется, идет сильный дождь; чернильное небо извергает крупные ледяные капли, которые насквозь промачивают меня, пока я, дрожа, иду босиком по летному полю к ожидающему «Фантому».

Димитрий шагает рядом, крепко сжимая рукой мой затылок.

Водитель в униформе спешит к нам с зонтом. Димитрий отмахивается от него и велит открыть дверь. Когда тот подчиняется, Димитрий сначала заталкивает меня, а затем садится следом. Он приглаживает волосы, пока я жмусь в углу. Водитель закрывает дверь, запрыгивает в машину, и мы трогаемся с места.

Через несколько минут я бросаю взгляд на Димитрия. Он смотрит в окно на залитую дождем ночь.

— Куда мы едем?

— Увидишь.

Выражение его лица нейтрально, но тон грубый – такой, каким он бывает, когда Димитрий возбужден.

У него есть на то веские причины. Он поймал сбежавшего ручного кролика и теперь возвращает его в загон, где будет проводить эксперименты, чтобы выяснить, сколько именно боли этот маленький кролик сможет вынести, прежде чем сдохнет.

Но если кролик умен, он будет сохранять спокойствие хозяина ровно до тех пор, пока не сможет добраться до оружия.

Я отвожу взгляд и облизываю губы; мое сердце бьется о грудную клетку, как пойманная в ловушку колибри.

— Как ты меня нашел?

Его смех звучит тихо и коротко.

— Так много вопросов. Ты забыла, как сильно я не люблю вопросы.

Димитрий поворачивается ко мне. Свет от проносящегося мимо уличного фонаря выхватывает из темноты недвусмысленную выпуклость у него на брюках, и я с отвращением отворачиваюсь. Я борюсь с желанием вжаться в дверь.

Очевидно, стюардесса не утолила его аппетит.

— Эту одежду я тоже не люблю.

Он протягивает руку и касается моей футболки, затем проводит пальцем по голой коже моей руки. Когда я замираю и по коже бегут мурашки, он издает тихий, глубокий звук удовлетворения.

Его голос шелковисто-мягок, когда он произносит: — Знаешь, как сильно я хочу трахнуть тебя прямо сейчас, Эвелина? Как сильно я хочу сорвать с тебя эти лохмотья, сомкнуть руки на твоем горле и трахать тебя, слушая твои сдавленные крики? М-м?

Во рту слишком пересохло, чтобы ответить. Я сижу в напряженном молчании, слушая барабанную дробь дождя по крыше.

— Да, знаешь, — усмехается Димитрий, затем издает еще один звук, больше похожий на стон, чем на вздох. — Ты всегда знала, чего я хочу. Мне этого не хватало. — Его голос падает на октаву, становясь хриплым. — Я скучал и по твоей киске. Такой сладкой и тугой. Или твой покойный любовник растянул ее своим большим членом?

В моей голове возникает кристально четкий образ того, как Наз занимается со мной любовью, как берет мое лицо в ладони и шепчет слова преданности, изливаясь в мое тело и заявляя права на мои сердце и душу.

Внутри меня поднимается волна горя и ярости, обжигающе горячая, сметающая все рациональные мысли и превращающая мою кровь в яд.

— Да, он растянул меня. Если бы ты сейчас трахнул меня своим крошечным членом, это было бы все равно что засунуть морковку в задницу слону.

Я вижу, как в зеркале заднего вида расширяются аза водителя. Он бросает на меня взгляд, мы встречаемся глазами, но он тут же отворачивается, словно боится, что его поймают за тем, что он смотрит на меня, или что его постигнет та же участь.

Но Димитрий удивляет нас обоих, рассмеявшись.

— Какая очаровательная картина. У тебя всегда было острое чувство юмора. Он заставлял тебя кончать?

Его тон непринужденный, но он переворачивает камни с ног на голову в поисках слабых мест. Мягких участков, на которые можно надавить большим пальцем. Я прикусываю язык и смотрю в окно, но мое молчание только раззадоривает его. Димитрий наклоняется и хватает меня за подбородок, заставляя посмотреть на него.

— Отвечай.

Он поймет, если я солгу. Он всегда понимает. Поэтому я говорю ему простую правду, и мой голос дрожит от эмоций.

— Да.

Он скользит взглядом по моему лицу, впитывая мою боль. Погружается в нее, как свинья в грязь. Затем его пухлые губы изгибаются в жестокой улыбке.

— Расскажи мне об этом.

Основанием другой ладони он поглаживает выпуклость на своих брюках.

У меня учащается пульс. Я разрываюсь между двумя противоположными импульсами: «бей или беги», инстинктивно понимая, что мне предлагают способ избежать обращения, которое будет еще ужаснее того, что мне предстоит сейчас.

Димитрий был прав: я всегда знаю, чего он хочет. А сейчас он хочет, чтобы я рассказала ему одну историю. Очень специфическую, откровенную историю. Если я это сделаю, он даст мне передышку от дальнейших побоев.

Или чего похуже.

Я облизываю губы и беру себя в руки.

— Мне… нравилось. Это было приятно.

Он медленно моргает, в его глазах разгорается огонь.

— Что именно он делал такого приятного?

— Ему нравилось прикасаться ко мне губами. Ему нравилось использовать свой язык.

Пальцы Димитрия сильнее сжимают мою челюсть. Его рука беспокойно движется по ширинке.

— Продолжай.

— Он… целовал меня там…

— Где?

— Между ног.

Слышится звук расстегивающейся молнии. Рука Димитрия погружается в брюки, нащупывает то, что ищет, и сжимается в кулак.

— Ты позволяла ему вылизывать свою киску?

— Да.

Его рука скользит вверх и вниз, лаская выпирающую эрекцию.

— Шлюха, — выдыхает он. — Моя красивая маленькая шлюха. Тебе ведь это нравилось, да? Его жадный рот на твоей киске?

Я сдерживаю рыдание и шепчу: — Да.

Рука Димитрия скользит по моей челюсти к горлу и сжимает его. Он так возбужден, что его рука дрожит. Другая рука занята тем, что у него между ног.

Он подталкивает: — А потом?

— Потом… он трахал меня.

Димитрий издает тихий стон, его рука двигается быстрее.

— Иногда жестко. Иногда нежно. Но всегда глубоко.

— У него был большой хер, — шепчет он так близко от моего лица, что его горячее дыхание шевелит мои волосы. — Он заставлял тебя сосать?

В горле поднимается горячая и едкая желчь. Я на грани слез, но не могу доставить ему такое удовольствие.

— Не заставлял. Я сама хотела.

— Сама хотела, — пораженно повторяет Димитрий.

— Да. Я хотела доставить ему удовольствие.

Он стонет, подаваясь бедрами в такт движениям своей руки.

Я зажмуриваюсь и начинаю говорить быстро, понимая, что Димитрий близок к финалу, понимая, что ему нужно для этого, и осознавая, что чем скорее он закончит, тем быстрее я освобожусь из этого ада.

— Я вставала на колени, брала его член в рот и сосала, пока он не кончал, а потом он ставил меня на четвереньки и трахал сзади, или я садилась сверху, чтобы он мог трахать меня и сжимать мою грудь…

Слышен долгий, низкий стон. Димитрий выгибается в кресле, напрягаясь всем телом.

— Ему нравилась моя грудь, — произношу я; на глаза наворачиваются слезы, а голос срывается. — Он всегда хотел целовать ее. Ему нравилось кусать мои соски настолько сильно, чтобы было больно.

Димитрий судорожно вдыхает.

— Но иногда так сильно, — шепчу я, — что на коже оставались следы зубов.

Со стоном и дрожью Димитрий кончает, сжимая руку на моем горле так сильно, что я начинаю задыхаться.

Он несколько раз дергается, мычит, а потом обессиленно прижимается ко мне, тяжело дыша мне в шею. Его хватка на моем горле ослабевает. Я кашляю, отчаянно пытаясь отдышаться.

Затем его губы касаются моей шеи, горячие и влажные, и я вздрагиваю от отвращения.

— Хорошая девочка, — говорит он, тяжело дыша. — Моя прекрасная хорошая девочка. Ты никогда меня не разочаровываешь. Боже, как же я по тебе скучал.

Не плачь, Эва. Будь сильной. Не смей плакать.

Я продолжаю повторять это про себя, пока Димитрий с довольным вздохом откидывается на спинку сиденья. Он открывает отсек в подлокотнике со своей стороны и достает полотенце, которым вытирается. Затем снова тянется в отсек и достает маленькую белую пластиковую бутылочку. Он высыпает на ладонь две продолговатые синие таблетки и молча протягивает их мне.

Обезболивающее.

Теперь я их заслужила, но какой вред они могут причинить той крошечной жизни, которую, возможно, я ношу под сердцем?

Хуже того, что может сделать Димитрий, если заподозрит, что там вообще есть жизнь?

Я беру таблетки, кладу их под язык и делаю вид, что глотаю.

Через мгновение Димитрий спрашивает: — И что ты, по-твоему, делаешь?

Черт. Если он что-то заподозрит, это закончится катастрофой. Поэтому я переворачиваю таблетки языком и глотаю, на этот раз по-настоящему.

— Тяжело проглотить их без воды.

Мы едем в тишине, Димитрий разглядывает меня, а я напряженно сижу на своем месте, моля Бога о спасении.

Кажется, он меня не слушает.

Когда спустя какое-то время мы останавливаемся, я словно оказываюсь в каком-то темном и пустынном месте у себя в голове. Димитрию приходится несколько раз повысить голос, чтобы я его услышала. Его голос звучит так, будто доносится до меня из-под воды.

— Эвелина. Эвелина, проснись.

Он щелкает пальцами перед моим лицом, но я не спала. Просто ушла прогуляться по запутанным лабиринтам своего разума.

Наз, пожалуйста, будь жив. Пожалуйста.

— Я не сплю, — слышу я собственный голос, словно издалека.

Моя отрешенность – это дар, который продолжает действовать, пока Димитрий выходит из машины и обходит ее сзади, чтобы открыть мою дверь. Протягивая руку, он улыбается мне. Это улыбка демона, резкая и угрожающая, обещающая мне место в первом ряду в аду. Его идеальные светлые волосы блестят, как жемчуг, в лунном свете.

Я сжимаю его пальцы и позволяю помочь мне выйти, но, когда пытаюсь встать, спотыкаюсь и падаю на одно колено. Гравий впивается острыми краями в мою коленную чашечку.

— Моя маленькая овечка чувствует слабость, — говорит Димитрий, наслаждаясь этой мыслью. Он подталкивает меня носком туфли. — Ты можешь идти сама или мне затащить тебя в дом за волосы?

Я заставляю себя подняться на ноги, борясь с приступом тошноты. Несмотря на таблетки, рука пульсирует, щека горит и саднит в местах, куда он меня ударил.

Но гораздо сильнее боль в груди от рваной раны на месте, где раньше было сердце. Она болит, как фантомная конечность, отсутствующая, но не забытая, и безжалостно пронзает пелену безразличия, в которую погрузился мой разум. Мне приходится собрать всю свою волю в кулак, чтобы молча стоять перед Димитрием.

— Ты так красиво страдаешь, — замечает он, сверкая глазами. — Такой стоицизм. Но долго ты не продержишься. Я уже несколько месяцев жду нашего воссоединения. — Его улыбка становится ядовитой. — У тебя будет достаточно времени, чтобы придумать наказание.

Он крепко сжимает мою здоровую руку и тащит меня вперед. Я вскрикиваю от боли и спотыкаюсь. Ледяной гравий впивается в босые ступни.

Затем я поднимаю взгляд и вижу клетку, которая меня ждет.

Замок Дракулы не мог бы выглядеть страшнее.

Остроконечные башни пронзают небо черными кинжалами, затмевая звездный свет. Тысячи темных окон смотрят на нас враждебными, мерцающими взглядами. Величественный и просторный особняк, зловеще освещенный лунным светом, похож на одно из тех мест, где на чердаке обитают призраки, а в лабиринте, спрятанном глубоко под полом, таятся плотоядные монстры.

Как загнанная в угол кошка, моя душа отшатывается, шипя и топорща шерсть при виде этого.

— Что это за место?

— Твой новый дом.

Мы не поднимаемся по потрескавшейся мраморной лестнице, ведущей через увядшие сады к главному входу, а огибаем северное крыло, проходим под арочной колоннадой, увитой скрученными мертвыми лозами, и оказываемся у большой деревянной двери. Она простая, без окон, встроена в сводчатый каменный проем, по обе стороны от нее стоят здоровенные охранники с автоматами.

Увидев нас, они тут же вытягиваются по стойке смирно.

— Открывай, — приказывает Димитрий, когда мы подходим.

Один из мужчин достает из-под пиджака большую связку ключей на круглом кольце. Он выбирает один из множества, вставляет его в замок, прижимает массивную ладонь к двери и толкает. Затем отступает в сторону, чтобы пропустить нас, его лицо непроницаемо, как каменная плита.

Дверь за нами захлопывается с глухим стуком, и порыв холодного сквозняка заставляет свечи в медных канделябрах, висящих на голых известняковых стенах, затрепетать. В темных углах потолка колышется паутина.

— О, это совсем не жутко, — говорю я, стоя рядом с Димитрием в сыром полумраке. — Ты ведешь меня в Яму отчаяния?

— Заткнись.

Его тон ледяной. Он не понял мою отсылку к «Принцессе-невесте». Единственный мужчина, который понял бы, возможно, потерян для меня навсегда.

Я сглатываю, радуясь своей ментальной отстраненности, потому что только она не дает мне рухнуть на пол в мучительных рыданиях.

Димитрий тянет меня за руку. Мы спускаемся по неровной каменной лестнице, и с каждым шагом становится все холоднее. Я чувствую запах мха, гнили и мышиного помета, слышу журчание воды где-то вдалеке. Ступени под ногами такие холодные, что обжигают.

Истерика вот-вот нарушит мое неестественное спокойствие, но я сдерживаюсь, мысленно молясь апостолу Иуде, покровителю всех, оказавшихся в безнадежных ситуациях. Но, видимо, он и Бог ушли в затяжной отпуск, потому что, когда мы спускаемся по винтовой лестнице, спасения уже не найти.

То, что меня встречает, – мой собственный персональный ад.

— Тебе нравится? — интересуется Димитрий. Его тон такой же нежный и ласковый, как прикосновение. — Когда поместье только построили, здесь был винный погреб, но он пустовал десятилетиями. Я приказал подготовить его специально к твоему возвращению.

Комната маленькая, круглая и обставлена как тюремная камера: здесь есть только узкая кровать, застеленная грубым серым одеялом, металлическая подставка с фарфоровой миской, наполненной водой для умывания, и черный чугунный горшок на полу, который, как я полагаю, служит туалетом. Каменные стены без окон уходят в темноту. Здесь нет ни светильников, ни зеркал, ни водопровода, а сесть можно только на кровать или на голый пол. Единственный источник света – свеча из пчелиного воска, вставленная в нишу над кроватью. Судя по высоте и тому, как слабо колеблется пламя, гореть ей осталось недолго.

Я закрываю глаза, делаю вдох и оставляю все, кем я была, позади. Пока я не узнаю наверняка, что случилось с Назом и есть ли вообще жизнь в моем животе, единственное, что я должна сделать, – это выжить.

Я открываю глаза и смотрю на Димитрия.

— Планируешь оставить меня гнить здесь, пока я не умру?

От его ответной улыбки содрогнулся бы сам дьявол.

Он поворачивается и уходит обратно по извилистой каменной лестнице. Тяжелая деревянная дверь открывается и закрывается. Ключ поворачивается в замке.

Я сажусь на кровать и смотрю на стены, пока свеча не начинает оплывать и не гаснет, оставляя меня одну в темноте – холодной, черной и безмолвной, как открытый космос. И тогда горе и истерика, которые я сдерживала, обрушиваются на меня, и я, запрокинув голову, кричу имя Наза.

Из-за запертой двери доносится тихий, довольный смех.