ЧЕТЫРЕ

НАЗ

Забавно, когда в вас стреляют. Это может испортить даже самый прекрасный день.

Я поднимаю голову, смотрю на себя и тут же жалею об этом. Я весь в крови. Не могу понять, где раны и сколько их, но боль – это демоническая сущность, которая завладела всем моим телом. Жгучая агония волнами прокатывается от пальцев ног до макушки. Такое ощущение, что меня разорвал на части и выблевал велоцираптор. Каждый вдох – сплошная пытка.

Но все это не имеет значения. Единственное, что важно в этом мире – это Эва. Мне нужно привести мысли в порядок и действовать быстро.

О том, как Димитрий нас нашел, я подумаю позже. Если этот ублюдок Киллиан имеет к этому хоть какое-то отношение…

Стоп! Соберись! Поднимай свою задницу!

Отбросив боль и панику и заставив себя сосредоточиться, я сажусь и начинаю осматриваться.

На правой икре у меня рваная рана, оставленная пулей. Из нее сочится кровь, но рана несерьезная. Гораздо хуже дыра в левом нижнем квадранте живота. Из нее тоже сильно течет, но, осторожно ощупывая рану пальцами, я обнаруживаю выходное отверстие на спине, и это хорошо.

Ну, то есть «хорошо», учитывая обстоятельства. Судя по ощущениям, пуля не задела грудную клетку, а все основные органы в этой области расположены выше. Я могу заклеить рану пластырем и продолжать работать.

По крайней мере, до тех пор, пока из толстой кишки в брюшную полость не попадут бактерии и не начнется сепсис.

Самая большая проблема – это рана в груди.

Она с правой стороны, под ключицей. Так что, по крайней мере, сердце не задето. Но то, с каким трудом мне дается каждый полный вдох, говорит о том, что одно из моих легких, скорее всего, не работает.

Я слышу, как приближается отдаленный вой сирен, и одновременно осознаю, что у меня тут целая куча трупов, раскиданных по лестничной клетке и в фойе.

Затем внутрь врываются шестеро немцев в черных плащах, размахивая оружием.

— Вовремя! — яростно хриплю я. — Где вы, блядь, были пять минут назад?

Они игнорируют меня, перешагивают через тела людей Димитрия и рассредотачиваются по комнате выискивая опасность, которую они совершенно упустили из виду.

Надо будет поговорить с Коннором о его европейских кадрах. Они явно не блещут умом.

Один из немцев – самый высокий, с короткой стрижкой и серебряными кольцами на обоих больших пальцах – присаживается рядом со мной на корточки. Глядя на мое обнаженное окровавленное тело, он качает головой. По-английски он говорит: — Я видел швейцарский сыр с меньшим количеством дырок.

У него сильный акцент и не менее сильный сарказм. Я бы с удовольствием выдавил ему глаза указательными пальцами, но сирены звучат все ближе, и паника, с которой я пытаюсь справиться, дает о себе знать.

— Помоги мне встать.

Он засовывает оружие в карман плаща и поднимает меня, подхватив под мышки, благоразумно не обращая внимания на мои стоны от боли и на то, что я не могу стоять на ногах. Я тяжело опираюсь на него, втягивая воздух сквозь зубы.

Он кричит что-то по-немецки своим товарищам, которые тут же встают передо мной и смотрят на меня так, будто я скот на фермерском аукционе.

Я скалю зубы, как животное.

— Да, любуйтесь, мудаки. В этом дерьме, на которое вы смотрите, виноваты вы. Если бы вы прикрывали мой тыл, как должны были, у меня не было бы столько гребаных дырок!

Один из них пожимает плечами.

— У меня гипогликемия. Мы останавливались перекусить.

Я бросаю на него злобный взгляд.

— Если я не сдохну, я убью тебя.

Ему еще хватает наглости выглядеть оскорбленным. Затем он чопорно заявляет: — Что ж, это было бы очень неудобно для тебя, поскольку именно я запомнил номер белого грузового фургона с тонированными стеклами, который только что промчался по улице. — Он поджимает губы. — Интересно, кто бы там мог быть.

Мой шок настолько силен, что я чуть не падаю замертво.

— Передай эти данные в «Метрикс», чтобы они могли его отследить, гребаный ты кретин! Какого черта ты ждешь?

Снаружи вой сирен достигает крещендо. Кажется, что целая колонна машин с визгом тормозов останавливается. Через балконные окна я вижу, что стены многоквартирного дома через дорогу освещены мигающими красно-белыми огнями.

Копы.

Блядь.

Единственный выход – вниз по парадной лестнице, прямо к ним в руки.

Когда я издаю крик отчаяния, высокий немец, поддерживающий меня, закатывает глаза.

— Вы, американцы, такие драматичные. Я разберусь.

Он передает меня одному из своих, решительно выходит за дверь, ловко перешагивая через трупы, а затем спускается по лестнице.

— Он что, пошел с ними поздороваться?

Пока я смотрю ему вслед с отвисшей челюстью, тот чопорный произносит: — Не беспокойся об этом. У Гюнтера есть друзья в верхах.

У меня нет времени спрашивать, насколько высоко, потому что мой мозг решает, что с него хватит этой адской боли и кровопотери и что сейчас самое время взять отпуск.

Комната погружается во тьму, и я падаю.

Через какое-то время я резко прихожу в себя, сердце колотится так, будто его запустили с помощью дефибриллятора.

Я в кузове машины скорой помощи, нижняя часть моего тела прикрыта белой простыней. Мы мчимся по улице на максимальной скорости, виляя из стороны в сторону под вой сирен.

На узкой кушетке напротив меня спокойно сидит Киллиан, безупречный в том же самом дорогом костюме, который был на нем во время нашей встречи в соборе Святого Стефана сегодня днем.

— Вопрос, — говорит он, заметив, что я очнулся. — Почему ты голый?

— Где Эва? — реву я. — Что происходит? Если ты хоть как-то причастен к тому, что Димитрий нас нашел, я тебя убью!

Он с интересом смотрит на меня, приподняв брови.

— У тебя много энергии для человека, который должен быть мертв.

Когда я бросаюсь на него, наполовину скатившись с носилок, Киллиан толкает меня обратно, уперев ладонь мне в грудь, и ругается.

— Успокойся! Ты сделаешь себе только хуже!

Я бы хотел послать его куда подальше, но слишком занят тем, что стону от боли. Я лежу на спине с закрытыми глазами и издаю звуки, как животное, которое сбила машина и которое умирает на обочине.

— Да, так-то лучше. А теперь, если ты заткнешься хоть на полсекунды, я расскажу.

Сквозь стиснутые зубы я выдавливаю: — Эва. Начни с этого.

Вздох Киллиана глубок и драматичен. Он достает из кармана пиджака шелковый платок и стирает мою кровь со своей руки. — Иисус, Мария и Иосиф. В жизни не встречал двух более упрямых людей.

Скорую заносит на повороте, шины визжат. Водитель, кажется, невероятно спешит. Должно быть, я в худшем состоянии, чем думаю.

— Я перехватил звонок твоих немецких друзей в штаб-квартиру «Метрикс», когда они докладывали обстановку…

— Ты шпионил за немцами? Как?

— Я шпион, вот как. Помолчи. Как я уже говорил…

— Димитрий забрал Эву. Выпусти меня из машины скорой помощи. Я должен вернуть ее.

— Отличный план, — сухо отвечает он, отбрасывая окровавленный кусок шелка. — Ты, похоже, в идеальной форме, чтобы гнаться за вооруженным психопатом в окружении таких же вооруженных телохранителей.

— Бывало и хуже. — Я заставляю себя дышать через нос, чтобы не пыхтеть, как собака. Невероятно сложно поддерживать нормальный ритм дыхания, когда твое тело думает, что умирает.

— Понятно. И ты наденешь штаны перед атакой, или планируешь бороться с Димитрием одетым в древнегреческом стиле? Что ему, кстати, может даже понравиться.

— Пошел ты, Киллиан.

Он выдыхает, неодобрительно качая головой.

— Понятия не имею, что она в тебе нашла. Тебе катастрофически не хватает обаяния.

— Раньше ты говорил, что высокого мнения обо мне.

— Я сказал это только для того, чтобы расположить Эву к себе.

Когда я свирепо смотрю на него, он снова вздыхает.

— Я шучу. Ты слишком облегчаешь мне задачу, приятель.

— Когда дело касается тебя, мое чувство юмора куда-то улетучивается. И я не собираюсь ни в какую больницу, так что останови эту гребаную скорую и выпусти меня.

— Я никогда не говорил, что мы едем в больницу.

Мы смотрим друг на друга, пока скорая закладывает очередной резкий поворот; меня швыряет об стену и едва не сбрасывает Киллиана с его сиденья.

— Правда? Значит, мы участвуем в автомобильной погоне, о которой я не знаю? Потому что этот водитель – маньяк.

— Я сказал ему, что дам тысячу евро, если он доберется туда меньше чем за десять минут.

— Туда? Куда это «туда»?

Сирены замолкают, машина скорой помощи с визгом останавливается, и Киллиан улыбается.

— Сюда.

Когда водитель распахивает задние двери, я вижу, что мы находимся на каком-то складе. Позади нас бесшумно опускаются большие металлические ворота. Потолки высокие, свет тусклый, и слышится странное электрическое гудение, исходящее от какого-то большого скрытого из виду механизма.

Здесь царит атмосфера, как в логове серийного убийцы.

— Не смотри на меня так, — замечает Киллиан. — Я привез тебя сюда не для того, чтобы убить. Если бы я хотел твоей смерти, я бы просто позволил тебе истечь кровью там, откуда мы приехали. Это одна из многих моих конспиративных квартир. И отвечая на твой предыдущий вопрос: нет, я не имею никакого отношения к появлению Димитрия. Я должен был бы обидеться, что после всего, через что мы прошли, ты мне все еще не доверяешь, но я знаю, какой ты подозрительный.

Он выпрыгивает из скорой, а затем они с водителем – смуглым чуваком с эспаньолкой, настолько волосатым, что кажется, будто под белой футболкой на нем шкура – вытаскивают меня на каталке.

— Подпольная авторазборка? — Я недоверчиво оглядываю десятки дорогих машин в разной степени разобранности. — Что ты собираешься делать, менять мои органы на запчасти для двигателей?

— Мы подготовим тебя к бою, братан, — говорит Смуглый Бородач. — Я Док, кстати.

— Док? О, отлично. Мне уже на сто процентов лучше. Я уверен, что ты получил диплом врача в Гарварде, верно?

Они с Киллианом переглядываются.

— Не обращай на него внимания, — произносит Киллиан. — У него вечный ПМС.

Я хочу возразить, что это сексизм, но комната начинает кружиться, перед глазами все плывет, поэтому я закрываю глаза и снова сосредотачиваюсь на дыхании.

— Я поставлю капельницу с физраствором, — говорит Док непринужденным тоном, — потом обмою тебя и сделаю рентген, чтобы понять, с чем мы имеем дело.

Я вкратце перечисляю ему ранения, которые уже заметил сам, и калибр пуль, который, как я думаю, был в оружии людей Димитрия. Затем я открываю глаза и смотрю на Киллиана, идущего рядом с каталкой. — Он забрал ее. Он просто, блядь, вошел и забрал ее.

Мне приходится замолчать, потому что горло сжимается от спазма.

Киллиан понимает истинный смысл моих слов, понимает, насколько виноватым я себя чувствую. И вместо упреков предлагает поддержку.

— Она сильная. Она выжила с ним семь лет. Выживет и еще немного. И не вздумай корить себя за это, потому что я насчитал в той квартире девять трупов. Ты сделал свою работу, приятель. Даже я не справился бы лучше. По всей логике, ты тоже должен быть мертв.

Слава богу, в моем «Глоке» был магазин увеличенной емкости.

Возможно, у меня гипервентиляция, но в этот момент мне плевать.

— Мне нужно поговорить с Коннором. Один из немцев сказал, что запомнил номер фургона…

— Я знаю. И твой друг Коннор уже пробил эти номера. Они были украдены с «Ауди», принадлежащей матери четверых детей из пригорода.

— Блядь. Они проверили дорожные камеры? Смогли отследить фургон после того, как он отъехал от нас? Мы знаем, куда они направились?

— Ответ «да» на все три вопроса.

Док ставит каталку в импровизированном операционном зале с мониторами, яркими подвесными светильниками и различными аппаратами, опутанными проводами и трубками, и начинает устанавливать капельницу с физраствором. Я не могу сосредоточиться ни на чем, кроме звука собственного сердцебиения, отдающегося в ушах.

— И? — кричу я.

Киллиан настороженно смотрит на меня; на его челюсти дергается мускул.

— Сделай глубокий вдох.

— О дерьмо.

— Да. Они потеряли фургон сразу за границей с Чехией. Они въехали в туннель, а на другой стороне не было дорожных камер. Спутниковая съемка ничего не дала.

Паника вспыхивает в груди, как фейерверк. Она исчезла.

Эва исчезла.

На этот раз, возможно, навсегда.

— Однако…

Пауза Киллиана вселяет в меня огромную надежду. Я рывком приподнимаюсь на локтях и ору: — Что «однако», придурок?

Док посмеивается, качая головой.

Киллиан достает из внутреннего кармана пиджака одну из своих визиток. Он держит ее между двумя пальцами.

Выведенный из себя его неуместной таинственностью, я требую: — Что? Она тебе звонила? Что ты хочешь сказать?

— Я хочу сказать, что в этом высококачественном картоне есть нечто большее, чем просто черные чернила.

Я пялюсь на него, чувствуя, что сейчас снова отключусь, только на этот раз от облегчения.

— GPS?

Он кивает.

— Микротонкий, по последнему слову техники. Возле кафе, куда мы пошли после собора, Эва сунула мою визитку в задний карман джинсов, помнишь?

Я помню лишь то, что едва не разорвал эту штуку пополам и не швырнул ему в лицо, потому что в тот момент был на него зол. Он тыкал в меня палкой весь день. А сейчас я настолько благодарен, что мог бы его обнять.

— Она была в этих джинсах, когда Димитрий ее забрал.

— И у меня на одном из мониторов мигает зеленая точка, которая это подтверждает. — Киллиан кивает в сторону хакерского рабочего места в другом конце склада: П-образного стола, окруженного светящимися экранами компьютеров и стойками с мигающими процессорами.

— О Боже. Мы ее не потеряли. — Обессиленно рухнув на каталку, я делаю несколько прерывистых вдохов.

— Да. Наслаждайся этим моментом.

Тон его голоса настораживает меня.

— Что это должно значить?

— Это значит, что они в воздухе.

Это плохо, но не слишком, учитывая, что Табби сможет отследить самолет теперь, когда мы сели им на хвост. Но когда Киллиан просто стоит и смотрит на меня, я понимаю, что это еще не все.

— От всей этой таинственности только хуже. Просто скажи мне.

Он прячет визитку обратно в карман пиджака и скрещивает руки на груди.

— Чтобы сэкономить заряд батареи, карта не подключается к сети до тех пор, пока не окажется за пределами определенной геозоны. Как ты знаешь, GPS сильно расходует заряд батареи, а устройство размером с визитку, которое можно спрятать, просто крошечное. Как только система активируется, часы начинают обратный отсчет.

Все облегчение, которое я чувствовал несколько минут назад, испаряется.

— Сколько у нас времени до того, как батарея в устройстве Эвы сядет?

Он бросает взгляд на часы.

— Чуть меньше трех часов.

Я смотрю на Смуглого Бородача.

— У тебя есть под рукой какие-нибудь препараты, которые дадут мне достаточно энергии, чтобы продержаться на ногах так долго?

Он смотрит на меня как на сумасшедшего.

— Я тебе даже рентген еще не сделал!

Я сажусь, стиснув зубы от волны боли, которая вот-вот накроет меня с головой.

— Забей на это, Док. Просто зашей мои раны и дай мне таблетки. У нас мало времени.

Когда он вскидывает руки и поворачивается к Киллиану за помощью, тот просто смотрит на меня.

— Меня это устраивает. Если ты сдохнешь, я с радостью вмешаюсь и позабочусь об Эве вместо тебя.

Какое-то мгновение я смотрю на него, на его квадратную челюсть и идеальный нос, а затем снова ложусь.

— Ладно, Док. Делай свое дело.

Я подожду, пока он закончит, чтобы сказать, что мне понадобится его одежда.