ДВАДЦАТЬ ДВА

ЭВА

Месяц спустя

— Перестань меня щекотать.

— Я тебя не щекочу.

— Серьезно, Наз, ты же знаешь, как я ненавижу, когда меня щекочут.

Он невинно хлопает глазами, сдерживая улыбку.

— Знаю, поэтому и не делаю этого!

Я пытаюсь испепелить его взглядом, но это невозможно. Я слишком счастлива для этого. Его красивое лицо в нескольких сантиметрах от моего, голова Наза лежит на подушке, а глаза полны любви. Мы в постели солнечным утром буднего дня, наши руки и ноги переплетены, тела еще не проснулись.

Ну, мое тело не просыпалось до тех пор, пока эти коварные пальцы не впились мне в ребра.

Когда Наз делает это снова, я дергаюсь и взвизгиваю, из-за чего Сеньор Сосиска Второй в своей лежанке в ногах кровати начинает тревожно лаять.

— Я не шучу! Тебе будет больно, мистер! Я тебя уделаю!

Наз не дает мне увернуться, крепко обхватив меня руками. Усмехаясь, он наваливается на меня всем своим теплым, восхитительным, мужским весом.

Но я притворяюсь злой, поэтому не могу показать ему, насколько мне это нравится.

— Уф. Сначала щекотка, а теперь удушение. Слезь с меня, обезьяна. Мне нечем дышать.

— О, тебе не нравится, когда я сверху?

Я сохраняю абсолютно невозмутимое лицо, отвечая ему, потому что моя недавняя попытка испепелить его взглядом с треском провалилась.

— Фу. Это ужасно. Я бы предпочла заниматься сейчас чем угодно другим. Стиркой. Мытьем посуды. Удалением подозрительной родинки.

Он целует меня в кончик носа и сияет, глядя на меня сверху вниз.

— Посмотри на себя, врешь и не краснеешь. Ты такая милая, когда пытаешься врать, ты знаешь об этом?

Я прищуриваюсь, потому что чувствую, как одна из его рук медленно скользит по моей талии. Этот засранец попытается меня пощекотать.

Но у меня есть свои способы отвлечь его от щекотки и всего остального. Я обнимаю его за шею, прижимаюсь грудью к его обнаженной груди и страстно целую.

Он весь обмякает, как всегда, когда мы встречаемся губами. Все его мускулистое тело расслабляется, его кожа согревает мою. Из его груди вырывается тихий звук – вздох удовольствия и возбуждения, глубокой, животной потребности.

— Это нечестно, Тельма, — говорит Наз хриплым голосом, отрываясь на мгновение, чтобы посмотреть на меня горящим взглядом из-под полуприкрытых век.

Моя улыбка становится приторно-сладкой.

— Прошу прощения, Дадли, но, насколько я помню, именно ты говорил мне, что в любви и на войне все средства хороши.

— Это нелепое клише, — следует его быстрый, притворно-оскорбленный ответ, — и Супермен никогда бы не произнес подобной чуши.

Я трусь пальцами ног о его ступни, вытягиваю ноги и наслаждаюсь ощущением его тела, так плотно прижатого к моему. Его большого, крепкого, мужественного тела.

— Эй, — шепчу я.

Назир прижимается носом к чувствительному месту чуть ниже моей мочки уха и вдыхает мой запах.

— Мм?

— Мне кажется, между нами что-то встало.

Его смех – это нечто среднее между фырканьем и хихиканьем.

— Думаешь?

— Да. — Он осыпает мою шею невесомыми поцелуями. — Нам, наверное, стоит обсудить, как мы будем решать эту проблему.

Наз поднимает голову и смотрит на меня, изогнув обе темные брови.

— Проблему?

Наслаждаясь ощущением его эрекции, упирающейся мне в живот, я стараюсь выглядеть очень серьезной и обеспокоенной, и трусь бедрами о его бедра.

— Да, Дадли. Это большая проблема, просто огромная, и, если можно так выразиться, она кажется весьма… неотложной. Нам следует обсудить пути ее решения.

Его ленивая, сексуальная улыбка вызывает у меня дрожь восторга.

— Ты права. Мы должны обсудить решение нашей… проблемы. Как взрослые.

Он переносит вес так, чтобы его твердость скользнула между моими бедрами, затем наклоняет голову и берет один из моих сосков в рот. Наз посасывает его, пока не слышит легкий стон удовольствия, которого так ждал. Затем он переключается на другой сосок и уделяет ему не меньше внимания.

Мой голос звучит с придыханием.

— Да. Кхм. Я думаю… ох. — Я замолкаю на мгновение, чтобы насладиться ощущением того, как его зубы слегка покусывают чувствительный бугорок. — Как я уже говорила, я думаю, что, раз уж ты такой тяжелый, мне стоит сесть сверху и скакать на этой проблеме до победного конца.

— Понимаю. Очень логичное решение. Хм. Дай-ка подумать.

Его язык ласкает мой затвердевший сосок. Его рука скользит вниз, между моими ногами, и начинает – очень нежно, ладонью – поглаживать.

Когда я издаю приглушенный стон удовольствия и шире раздвигаю ноги, Назир просовывает большой палец между моих складочек и начинает медленно поглаживать клитор. Я издаю низкий стон, и он снова усмехается.

— У меня есть другое решение нашей проблемы, Тельма, — горячо шепчет он мне на ухо. — Хочешь послушать?

Его большой палец скользит все быстрее и быстрее. Я начинаю задыхаться. Он не ждет ответа. Вместо этого он решает мне показать.

Быстро скользнув вниз по моему телу, он опускается на колени между моих бедер, закидывает мои ноги себе на плечи и припадает своим невероятно умелым ртом – горячим, влажным, умелым ртом – прямо к моему центру.

Я выгибаюсь и стону. Мои глаза закрываются. Удовольствие и счастье вспыхивают во всем теле, как фейерверк.

— Мне нравится, что тебе это нравится, — шепчу я, задыхаясь, прижимаясь к его губам. — О боже, мне это так нравится…

Мои слова прерывает еще один стон, на этот раз громче, когда Наз вводит в меня палец. А его умелый, очень умелый язык тем временем превращает меня в лужицу.

Вцепившись пальцами в его волосы, я кончаю, выкрикивая его имя и содрогаясь. Еще до того, как мой оргазм успевает стихнуть, Назир продвигается вверх по моему телу, устраивается между моими бедрами и глубоко входит в меня, одной рукой придерживая меня за ягодицы, а другой обхватив голову.

Он целует меня глубоко, страстно, позволяя мне почувствовать собственный вкус, пока он снова и снова входит в меня. Наши сердца бьются в унисон, наши тела идеально дополняют друг друга.

Когда Наз сбивается с ритма, его руки дрожат, из груди вырываются хриплые стоны, я понимаю, что он близок к разрядке, но старается не переступить черту. На мгновение мы замираем, просто целуясь. Долгие, неторопливые, интимные и невероятно страстные поцелуи, особенно учитывая, что он все еще во мне.

Он прячет лицо у меня на шее. Я провожу ладонями по его спине, наслаждаясь ощущением рельефных мышц под пальцами.

— Я люблю тебя. — Его голос хриплый, надломленный, сдавленный от эмоций. — Эва, я так чертовски сильно тебя люблю.

От этого на глаза наворачиваются слезы.

— Я знаю, Зверь, — шепчу я. — Я тоже тебя люблю.

И это правда. Иногда так сильно, что больно дышать. Я люблю этого мужчину и буду любить до конца своих дней.

— Милая. Почему ты плачешь?

Нежный голос Наза стрелой пронзает мое сердце. Он целует мои мокрые щеки, крепче сжимая меня в объятиях.

Мне приходится сделать несколько глубоких вдохов, прежде чем я могу ему ответить.

— Я почти не могу поверить, что мы получили это.

— Получили что?

— Наше «долго и счастливо». Иногда мне кажется, что нужно ущипнуть себя, чтобы проверить, не сплю ли я.

— Ты не спишь, любимая, — бормочет он, глядя на меня со слезами на глазах. — И дальше будет только лучше.

— Обещаешь?

Назир ухмыляется.

— Супермен дает тебе слово.

— Ну ладно. — Я замолкаю, улыбаясь ему. — Но наша проблема все еще не решена.

Он цокает языком.

— Какая надсмотрщица! Поверить не могу, что впрягся в одну повозку с такой невыносимой, властной мегерой!

— Впрягся в повозку? Тебе что, девяносто лет?

Наз прижимается ко мне бедрами, проникая глубже, и его глаза вспыхивают от страсти.

— А по ощущениям похоже, что мне девяносто лет? — рычит он.

Я хрипло смеюсь от удовольствия и радости.

— Нет. Прошу прощения за это ужасное оскорбление твоего раздутого до небес эго, Супермен. Я иногда забываю, какое оно хрупкое.

Он поигрывает мускулами, выпячивая грудь.

— Хрупкое? Ха! Во мне нет абсолютно ничего хрупкого, милая. Я как тефлон. Я как нержавеющая сталь!

Я стараюсь не закатывать глаза, потому что это только заведет его еще больше. Вместо этого я притягиваю голову Наза к себе и снова целую, вкладывая в этот поцелуй всю душу и сердце, давая ему то, что ему нужно.

И он возвращает мне все это в двойном размере.

Проходят часы, прежде чем мы наконец встаем с постели, но у нас назначена важная встреча, и я не хочу на нее опаздывать.

Кабинет врача находится в приятных двадцати минутах ходьбы от квартиры. Когда мы приходим, я регистрируюсь под своим вымышленным именем, и мы садимся в тесной приемной, глупо улыбаясь друг другу, сидя в наших одинаково уродливых клетчатых креслах.

— Итак, Тельма, — говорит Наз, скрещивая загорелые ноги. Он сидит напротив меня, занимая собой все пространство в комнате, излучая ту мощную мужественность, от которой хорошенькая молодая секретарша не могла отвести глаз, когда мы вошли. Даже его дурацкие шорты-карго не умаляют его привлекательности.

Я все время грожусь сжечь их все, но он знает, что я этого не сделаю. На самом деле они мне начинают нравиться.

— Да, Дадли?

— Какие предположения? Мальчик или девочка?

Мое лицо пылает от удовольствия. Он широко улыбается мне, большой красивый папа-медведь, такой гордый.

— Думаю, мальчик.

— Да? С чего бы это?

— Меня тошнит уже несколько недель. Наверное, он носит шорты-карго прямо в утробе.

— Ха. Тебе бы комиком работать.

— О, разве я не упоминала? Я как раз устроилась комиком на круизный лайнер.

Пожилая женщина с журналом в нескольких креслах от нас поднимает глаза и хмурится, глядя на меня поверх своих очков для чтения. Она явно не в восторге от моего выбора профессии.

— Вот как? — Тон Наза становится строгим, его улыбка меркнет. Он понимает, что у нас появилась аудитория. — И когда ты собиралась мне об этом рассказать?

Я пожимаю плечами с максимально возможной беззаботностью, чувствуя, как взгляд женщины становится еще более пристальным.

— Рассказываю прямо сейчас. Наверное, мне также стоит сообщить тебе, что я уезжаю завтра. Мы отплываем в Европу ровно в девять утра.

— В Европу? — Наз изображает возмущение. — Ты вывозишь моего ребенка из страны?

Я откидываю волосы и подавляю зевок.

— В Норвегию. Я всегда хотела посмотреть на фьорды. И я еще даже не родила этого дурацкого ребенка, так что успокойся. Я могу поехать куда угодно без твоего разрешения.

Краем глаза я вижу, как лицо женщины краснеет. Она захлопывает журнал, скрещивая и разгибая свои полные ноги в нарастающем волнении.

Мы с Назом фальшиво сверлим друг друга взглядами, изо всех сил стараясь не рассмеяться.

— Нет, — говорит он, — ты не можешь ехать куда захочешь. Я отец. У меня есть права.

Я издаю драматичный подростковый стон, откидываясь на спинку кресла и вздыхая.

— Ты мне не указ, чувак. И я не позволю этому ребенку встать на пути к моим мечтам, ясно? Вообще-то, я всерьез подумываю отдать его на усыновление. Кому нужны такие обязательства? Дети – это обуза. Эй, тут поблизости есть бар? Мне бы сейчас не помешал мартини.

Женщина резко вздыхает, яростно захлопывая журнал. К счастью, нас вызывает к себе врач, иначе, думаю, мне бы влепили пощечину.

Когда дверь в комнату ожидания за нами закрывается, Наз щиплет меня за задницу и наклоняется, чтобы прошептать: — Думаешь, она вызовет на тебя соцслужбу?

— Конечно. Надо поскорее тут закончить и сбежать.

Нас провожают в кабинет врача, помещение явно рассчитанное на маленьких людей с маленькими ступнями. Наз слишком крупный, чтобы чувствовать себя в нем комфортно. Он постоянно на что-то натыкается, пока наконец не встает у стены и не прижимается к ней, чтобы его не задела дверь, когда входит врач.

— Тельма. Рада видеть вас снова.

Это та самая врач, которая выписала мне витамины для беременных и сняла гипс. Ее зовут Флора, и она настаивает на том, чтобы пациенты обращались к ней по имени, особенно те, кто, по ее мнению, стал жертвой домашнего насилия.

Когда Наз пришел со мной снимать гипс, ее ледяной взгляд едва не заморозил его лицо.

Сейчас он приветливо улыбается ей, но в ответ получает лишь легкий прищур.

— Доктор.

— Сэр.

Никакого перехода на имена. Мне жаль его, но я слишком взволнована, чтобы зацикливаться на этом.

— Куда мне лечь?

Флора указывает на мягкое голубое кресло с откидной спинкой, застеленное тонкой белой бумагой, рядом с небольшим письменным столом. На столе стоят компьютер, клавиатура, монитор и различные медицинские приборы, самый важный из которых – датчик, который будет снимать ультразвуковое изображение моей матки и передавать его на экран. Это небольшая пластиковая палочка, размером чуть больше компьютерной мыши.

— Ложитесь туда, пожалуйста, и поднимите футболку. Я нанесу вам на кожу гель, чтобы улучшить изображение. Он может быть немного холодным.

Я забираюсь на кресло и следую ее указаниям, поднимая футболку и спуская юбку до бедер, чтобы у нее был свободный доступ к моему животу. Моему все еще плоскому животу, который, как говорит доктор, начнет расти только во втором триместре.

Я не могу этого дождаться. Сейчас я выгляжу как сумасшедшая: хожу, поглаживая свой несуществующий живот, как будто у меня несварение.

— Хорошо. Начинаем.

Флора надевает тонкие синие перчатки, а затем выдавливает огромную каплю геля из тюбика мне на живот.

Она солгала. Он не «немного» холодный, у него температура айсберга. Я вскрикиваю, дрожа.

— Извините.

Ее слова не звучит виновато, но я прощаю ее, потому что ее улыбка теплая. Затем она погружает датчик в эту лужу жижи и размазывает ее, превращая мой живот в большое липкое месиво.

На экране компьютера появляется мутное черно-белое изображение. Оно ни на что не похоже. Как какой-то инопланетный пейзаж. Темная пещера, в которой плавают какие-то бесформенные белые призраки.

Я щурюсь, пытаясь различить хоть какие-то очертания.

— На что мы смотрим?

— На голову.

Голос Наза звучит приглушенно и благоговейно. Я бросаю на него взгляд. Он по-прежнему вжат в стену, но теперь его глаза размером с блюдца. Он побледнел, и его руки дрожат.

Я снова смотрю на экран.

— Где? Какая из этих клякс – голова?

Доктор показывает пальцем. Я по-прежнему ничего не вижу. Все это похоже на кусочек димсама, плавающий внутри пузыря.

Затем доктор нажимает клавишу на клавиатуре, и комнату наполняет звук. Странный подводный звук, быстрый и неровный, как будто кто-то беспорядочно стучится в дверь на подводной лодке.

— Это мой кишечник?

— Это сердцебиение ребенка.

Я чуть не падаю с кресла. И кричу так громко, что, наверное, слышно на улице: — Сердцебиение ребенка?!

Когда я смотрю на Наза, по его лицу текут слезы. Я протягиваю ему руку, и он, спотыкаясь, подходит, задев металлический столик на колесиках и уронив инструменты.

— Сердцебиение ребенка, — выдыхает он.

Мы смотрим друг на друга широко раскрытыми глазами, вслушиваясь в этот чудесный звук, будто это небесные трубы, возвещающий о пришествии сонма ангелов.

— Ох, — говорит доктор.

От удивления в ее голосе у меня чуть сердце не остановилось. Я резко выпрямляюсь и кричу: — Ох? Что еще за «ох»? Что это значит?!

Она смотрит сначала на меня, потом на Наза. Она, черт возьми, выдерживает издевательскую паузу, прежде чем заявить: — Тут больше одного сердцебиения, ребята.

Сжав мою руку до хруста, Наз падает на меня.

— У ребенка два сердца?! — кричит он.

Она профессионал – надо отдать ей должное. Перед лицом двух кричащих сумасшедших она сохраняет терпение и спокойствие, переводя взгляд с одного на другого с едва заметным усталым отвращением.

— Нет, сэр. Там два плода. У вас будет двойня.

Из комнаты разом выкачивают весь воздух.

Спустя вечность Наз шепчет: — Двойня.

Я поворачиваю голову и встречаюсь с ним взглядом. С его ошеломленным, любящим, полным блаженства взглядом, в котором я вижу свое прекрасное будущее.

Мы возвращаемся в квартиру в благоговейном, ошеломленном молчании. Когда мы подходим, на ступеньках крыльца нас ждет великолепный букет цветов. Яркий и красочный, он состоит из подсолнухов, гавайского имбиря и маргариток.

Наз вытаскивает из букета прикрепленную записку, читает ее, а затем начинает тихо смеяться.

— Что там, милый? Что там написано?

Качая головой и ухмыляясь, он молча протягивает ее мне, открывает дверь и заносит букет внутрь. Сеньор Сосиска Второй встречает его радостным лаем.

Я опускаю взгляд на записку и читаю.

Дорогие Наз и Эва! Поздравляю с двойней. По личному опыту могу сказать, что это Божий дар. Ни капли не удивлюсь, когда вы назовете мальчика в мою честь.

Киллиан

— Мальчика? — кричу я в пустоту. — Один из малышей – мальчик? Откуда, черт возьми, он это знает?!

Услышав неподалеку смех, я резко оборачиваюсь, но никого не вижу.

И тогда смеюсь уже только я.