ЭПИЛОГ

НАЗ

Год спустя

Я не из тех, кто верит в религию. Не поймите меня неправильно – я определенно верю, что существует нечто большее, чем я сам. Большее, чем все мы. Некий бесконечный интеллект, который управляет вселенной и запустил все это «шоу» миллиарды лет назад. Энергия, к которой мы можем подключиться, если будем внимательны, если наши сердца достаточно открыты, чтобы впустить ее. Но я никогда не стану тем парнем, который ходит в церковь петь псалмы и преклонять колени на скамьях для молитвы. Вы не поймаете меня на цитировании Библии или на том, что я осеняю грудь крестным знамением.

Мне это не нужно. У нас с той силой, которую некоторые называют Богом, теперь есть взаимопонимание. Все просто и по существу – как я и люблю. Я верю в него. Он верит в меня.

Мы с этой вселенской энергией отлично ладим. И вот в такие моменты, когда я смотрю на Эву через окно ее танцевальной студии, где она учит маленьких детей балету, я чувствую, как эта энергия обжигает меня до такой степени, что я становлюсь подобен Моисееву неопалимому кусту.

Эва оглядывается и замечает, что я за ней наблюдаю. Как и всегда, когда она меня видит, ее лицо озаряется улыбкой. Эта улыбка прекрасна. Учитывая все, через что нам пришлось пройти, чтобы оказаться здесь сегодня, эта улыбка – не что иное, как чудо.

Я поднимаю руку и улыбаюсь ей в ответ, затем киваю головой, давая понять, что зайду со служебного входа. Она посылает мне воздушный поцелуй и снова переключает внимание на детей. Слева от нее, у зеркальной стены, стоит двойная серая коляска с парой дремлющих младенцев, завернутых в желтые одеяльца.

Эва сказала, что желтый – гендерно-нейтральный цвет. Она не хотела покупать вещи «наполовину розовые, наполовину голубые»; еще она сказала, что глупо одевать детей в соответствии с устаревшими представлениями о мужественности и женственности. Из этого я вынес следующее: если мой сын когда-нибудь решит, что хочет носить платья, а дочь выберет армейские ботинки и костюмы в тонкую полоску, мы просто скажем: «Конечно», даже глазом не моргнув.

Разве не в этом весь смысл любви? В том, что она безусловна? По крайней мере, для нас это так. Потому что мы оба слишком хорошо знаем: как только вы начинаете ставить любви условия, речь идет уже не о любви. У настоящей любви нет никаких «подводных камней».

Сгорая от нетерпения обнять Эву, я иду вдоль кирпичного здания в короткий переулок, ведущий к задней двери. В Лос-Кабос теплое солнечное утро, влажнее обычного, над головой безупречно синее, без единого облачка небо. Но как только я сворачиваю на парковку сзади, то замираю как вкопанный. А затем начинаю смеяться.

— Ну надо же, кто это у нас тут? Назойливый шпион.

Киллиан стоит, прислонившись к стене рядом с задней дверью танцевальной студии, закинув одну ногу в ботинке на стену, скрестив татуированные руки на груди, запрокинув голову и закрыв глаза. Он улыбается.

— Потрясающий шпион, — поправляет он меня с сильным ирландским акцентом. Он поворачивает голову и смотрит на меня. — Сколько раз мне нужно повторить тебе это, приятель?

Я усмехаюсь и подхожу к нему. Он отталкивается от стены, выпрямляется, улыбаясь мне в ответ, и мы обмениваемся рукопожатием. Это настоящая битва на выживание. Я уверен, что мой мизинец сломан, и уверен, что его тоже, но мы продолжаем ухмыляться друг другу как идиоты, и ни один из нас не желает отпускать руку первым.

— Наверное, столько же раз, сколько я просил тебя завязывать с фальшивыми акцентами, — говорю я. — Разве мы не переросли это на данном этапе наших отношений?

— Привычка, — отвечает Киллиан, хрустнув моими костяшками пальцев.

В ответ я сжимаю его руку еще сильнее и с удовлетворением замечаю, как у него дергается левое веко.

— Спасибо, что присмотрел за ними, пока меня не было.

Отбросив акцент, он спрашивает: — Обращайся в любое время. Как все прошло?

Я начинаю терять чувствительность в руке, но скорее дам себя подстрелить, чем разожму пальцы первым.

— Похитители оказались дилетантами. Мы нашли девочку всего за несколько дней. Это было несложно.

В глазах Киллиана вспыхивает подозрительный огонек.

— Ну еще бы. «Метрикс» лучше всех находит людей.

Я перестаю трясти его руку, но не отпускаю ее и впиваюсь в него взглядом.

— Если ты пытаешься намекнуть, что имеешь хоть какое-то отношение к тому, что мы нашли ту девчонку, я, вероятно, ударю тебя в горло.

Он запрокидывает голову и хохочет. Затем наконец отпускает мою руку и дружески толкает меня в плечо.

— Ох уж этот темперамент! Я и забыл, как мне нравится выслушивать твои угрозы. — Киллиан драматично вздыхает, словно его чувства задеты. — И это при том, что я всегда добровольно вызываюсь охранять твою семью, когда тебе приходится уезжать из страны по работе.

Разминая пальцы, я ворчу: — Я сказал «вероятно». И мы оба прекрасно знаем, почему ты вызываешься, придурок, так что не строй из себя святого.

Он пожимает плечами.

— Если бы ты действительно из-за этого переживал, ты бы не продолжал меня просить.

У него не хватает совести даже изобразить стыд от того, что я знаю: он до сих пор сохнет по моей женщине. Но он прав – я не переживаю. Эва относится к нему как к старшему брату, и при всей его эгоистичности и беспринципности я знаю, что он никогда не перейдет черту. Этот засранец на самом деле джентльмен. Я не признал бы этого даже под пытками, но я доверяю ему. Несмотря на то, что этого человека не существует в полном смысле этого слова.

По словам Табби, он не оставил после себя никаких следов. Ни отпечатков пальцев, ни ДНК, ни подтвержденного имени или даты рождения. Его нет даже в базах ЦРУ или Агентства национальной безопасности, из-за чего Табби решила, что он, возможно, стер данные о себе «изнутри». Единственное конкретное, за что она смогла зацепиться – татуировки на его руках.

Она выяснила, что такие же татуировки есть у двенадцати влиятельных людей, занимающих лидирующие позиции на международной арене: от представителей организованных преступных синдикатов до политиков и бизнесменов. Между этими людьми нет ничего общего, кроме отметин на костяшках пальцев, но все они могущественны, влиятельны и, по словам Табби, «морально неоднозначны».

Она сказала, что все они – плохие парни, которые совершают хорошие поступки. Или это были хорошие парни, которые совершают плохие поступки? В любом случае, судя по всему, Киллиан – часть неназванной подпольной сети, задача которой – контролировать по-настоящему плохих парней, совершающих по-настоящему ужасные вещи. Иными словами, он – антигерой. Термин слишком крутой на мой вкус, особенно учитывая, что этот мерзавец выглядит как идеальная фантазия любой школьницы о «плохом парне». Тьфу.

Заметив выражение моего лица, Киллиан снова смеется.

— Боже, ну и рожа у тебя. Если бы взгляды могли убивать…

— Ты бы уже тысячу раз сдох, — бросаю я без злобы. — Ты зайдешь поздороваться или как?

Он щурится на солнце.

— Не. Передавай Эве привет.

— Она разозлится.

— Переживет.

— Как хочешь. — Я на секунду замолкаю. — И… спасибо.

Когда он бросает на меня косой взгляд, кривя губы в ироничной усмешке, я говорю серьезно: — Я серьезно. Спасибо, Киллиан. Ты хороший друг.

Он склоняет голову и изучает мое лицо, задумчиво сдвинув брови.

— Друг, — повторяет он, будто это слово ему незнакомо.

Я закатываю глаза.

— Ой, да ради всего святого, брат. Можно быть крутым супершпионом и при этом иметь друга.

Его брови взлетают вверх.

— Ты считаешь меня крутым супершпионом? И назвал меня «другом» и «братом» в пределах двух предложений? Ты что, собираешься признаться мне в любви? Потому что ты очень милый, но я не по этой части…

— Еще раз назовешь меня «милым», и я снесу тебе башку.

Киллиан улыбается. В его улыбке сквозит удовлетворение.

— Так-то лучше. С угрозами мне привычнее.

— Тебе придется привыкнуть и к наличию друга, парень, потому что он у тебя есть, нравится тебе это или нет.

Его улыбка гаснет. Какое-то время мы просто смотрим друг на друга, пока он не произносит: — Хм.

Он выглядит потрясенным. Хорошо.

— Да. Смирись с этим. И знай, что эта штука работает в обе стороны. Если я тебе понадоблюсь, звони, я приеду. Понял?

Если бы я не знал его так хорошо, то подумал бы, что у него заслезились глаза. Но потом Киллиан поворачивает голову, щурится от солнца и снова становится прежним надоедливым собой.

— Мне не нужна ничья помощь, — говорит он, пренебрежительно махнув рукой.

Усмехнувшись, я отвечаю: — Ладно. Хорошо поговорили. Скоро увидимся. — Я хлопаю его по плечу на прощание и отворачиваюсь.

Я уже открываю дверь в балетную студию, когда слышу его голос: — Это были немцы.

Я оборачиваюсь и внимательно смотрю на него.

— Немцы? О чем ты?

Он засовывает большие пальцы в шлевки на джинсах и кивает.

— О том, как Димитрий нашел Эву.

Моя кровь стынет в жилах. «Метрикс» до сих пор проводит операции с немцами. Когда Коннору нужны ресурсы в Европе, он звонит Гюнтеру и компании. Я медленно закрываю дверь и смотрю на него.

— Но… они же союзники. Коннор работал с ними годами. Они не самые сообразительные, но прошли проверку.

Киллиан качает головой.

— Я говорил тебе давным-давно, Назир: никогда не знаешь, на чьей стороне люди на самом деле. Гюнтер и его компания нанимаются к тому, кто больше заплатит. У них нет родины, нет этики, нет верности ничему, кроме звонкой монеты. Мне потребовалось время, потому что они чертовски осторожны, но у меня есть железные доказательства.

Я вспоминаю того чопорного немца, который в ту ночь, когда Димитрий забрал Эву из квартиры в Вене, заявил, что они остановились поесть из-за его приступа гипогликемии. Вспоминаю его слова о том, что у Гюнтера есть связи в высших кругах, и то, каким спокойным и уверенным был сам Гюнтер, когда выходил навстречу полиции… Они вели двойную игру. Играли на всех фронтах.

— Вот же… ублюдки.

Киллиан морщится.

— Да, вероятно, и это тоже. Я собирался разобраться с ними сам, но подумал, что ты захочешь оказать им эту честь лично.

При мысли о том, к чему привело их предательство, моя кровь закипает. Я сжимаю кулаки.

— Ты чертовски прав. Присылай мне все доказательства, какие у тебя есть. И как можно скорее.

— Сделаю. А теперь прошу меня извинить, мне пора возвращаться к спасению мира. Передавай bhrèagha мои наилучшие пожелания.

— Кстати об этом, засранец: я проверил это слово. Я знаю, что оно означает «красавица».

Киллиан бросает на меня равнодушный взгляд, на который я отвечаю самодовольной улыбкой, на мгновение забыв о своей злости на немцев.

— Это на шотландском гэльском, а не на ирландском. Тебе стоит получше изучать ласковые прозвища на иностранных языках.

Теперь он выглядит озадаченным.

— Серьезно?

— Я бы не стал врать тому, кто сам мастер по этой части.

Помолчав и глядя на меня, он кисло спрашивает: — И как долго ты ждал, чтобы бросить мне это в лицо?

Моя самодовольная улыбка превращается в ухмылку. Мне так редко удается утереть ему нос, что я собираюсь насладиться каждой секундой.

— Не переживай, брат. Я никому не скажу, что ты не идеален.

Киллиан качает головой и вздыхает: — И это ты меня называешь надоедливым.

Затем он разворачивается и уходит, дерзко отсалютовав мне через плечо. Я смотрю ему вслед, пока он не скрывается за углом здания, словно растворившись в воздухе.

Все еще ухмыляясь, я захожу в студию. Из глубины коридора доносятся звуки фортепиано, и я перехожу на бег. Меня не было всего несколько дней, но даже одна ночь вдали от семьи заставляет меня нервничать. Да кого я обманываю? Даже час разлуки отзывается щемящей болью в груди.

Когда я слышу голос Эвы, мое сердце начинает колотиться быстрее.

— …и плие. Разверни стопу, Бланка. Júntalos. Sí, bien⁶. Согнули, теперь выпрямили… ponte derecha⁷. Отлично!

Ее испанский становится лучше с каждым днем. Она ведет занятия трижды в неделю на смеси английского и испанского с помощью подруги, с которой познакомилась в автошколе, куда записалась перед рождением двойняшек. Ученицы – в основном девочки от четырех до восьми лет – обожают ее, и она платит им тем же. Она любит детей. На самом деле, она уже заявила, что хочет еще, и прямо сейчас, хотя малышам всего несколько месяцев. Так что, разумеется, я делаю все возможное, чтобы это произошло. И я крайне предан этой задаче, если можно так выразиться.

Я на мгновение замираю в коридоре, выходящем в большую залитую солнцем студию, просто чтобы получить удовольствие, любуясь своей женщиной. Она стоит спиной ко мне лицом к ученицам; все ее внимание сосредоточено на маленьких девочках в розовых и белых легинсах, выстроившихся у станка. Босая, в белом шифоновом платье, которое развевается вокруг ее стройных ног при каждом движении, с выгоревшими на солнце волосами, рассыпавшимися по плечам, она выглядит как ангел. Эва и есть ангел. Мой ангел. Неистовая и нежная, сильная и храбрая – прекрасная душа с таким добрым сердцем, на котором даже сам дьявол не смог оставить и следа. И не сказать, чтобы он не пытался.

— ¡Hola, Señor Naz!⁸

Одна из малышек замечает меня и начинает махать рукой. Тут же подключаются остальные. Десяток девочек начинают прыгать и махать руками, хором выкрикивая приветствия. Эва резко оборачивается, ее юбка взметается вокруг ног. Она бросается ко мне с сияющими глазами, со смехом и падает в мои распростертые объятия.

— Ты вернулся раньше!

Крепко обнимая ее, я прижимаюсь лицом к ее шее и вдыхаю запах ее кожи. Запах дома. Мой голос звучит хрипло, с легкой дрожью.

— Я приехал прямо из аэропорта.

Она смеется низким гортанным смехом. Затем целует меня в висок и шепчет на ухо: — Соскучился по мне, да?

Я немного отстраняюсь и улыбаюсь, глядя в ее прекрасное лицо.

— Тельма, ты же знаешь, что я тебя терпеть не могу, так что давай не будем увлекаться, ладно? Я пришел сюда, потому что… — Я пытаюсь придумать хоть сколько-нибудь правдоподобное объяснение. — Я решил, что мне нужно попробовать себя в балете.

— О? — Эва вскидывает брови, ее глаза искрятся смехом. — В твоем-то преклонном возрасте, Дадли? Не тяжеловато ли будет для суставов?

Я запечатлеваю на ее губах крепкий поцелуй и мрачно бормочу: — Я тебе покажу «тяжеловато», женщина.

Она запрокидывает голову и хохочет.

— Уж мне ли не знать.

Пианистка, пожилая женщина с нарколепсией, которая часто внезапно засыпает посреди урока, откашливается. Мы с Эвой оборачиваемся и видим, что она смотрит на нас поверх очков, поджав губы.

Она привыкла к нашим публичным проявлениям нежности, но это не значит, что она их одобряет.

— Все в порядке, Эва. Я доведу урок до конца.

Инес, та самая подруга из автошколы, подходит к нам с улыбкой. Она миниатюрная брюнетка с милым лицом и таким же характером.

— Ты уверена? — спрашивает Эва.

— Да. — Инес заговорщицки подмигивает мне и понижает голос, косясь на пианино. — Идите домой, пока у сеньоры Гарсии не случился удар. — Она поворачивается к классу и начинает раздавать указания на испанском, жестом прося сеньору Гарсию возобновить музыку.

Я не жду, пока кто-то передумает. Хватаю коляску, беру Эву за руку и уношу оттуда ноги, отчаянно желая поскорее забрать свою женщину домой и снять с нее это полупрозрачное платье.

Когда мы приходим, Синьор Сосиска Второй нежится на своем любимом коврике у окна в гостиной. Услышав, что открылась входная дверь, он переворачивается на спину, потягивается, сонно гавкает и виляет хвостом в знак приветствия, затем зевает и закрывает глаза.

— Папа дома! — зовет его Эва. — Иди поздоровайся!

В ответ он снова зевает.

— В этом животном есть что-то от ленивца. — Я закрываю дверь ногой, удерживая по ребенку в каждой руке. Эва идет впереди с коляской и огромной сумкой для подгузников, перекинутой через плечо. По количеству вещей, которые она таскает с собой, ее можно сравнить с шерпом.

— Ты голоден? — кричит она через плечо, бросая сумки на длинную деревянную скамью в прихожей. — Я могу что-нибудь приготовить.

Пока она складывает коляску, я подхожу сзади и целую ее в макушку.

— Да, папочка голоден, — рычу я ей в волосы. — И черт возьми, речь не о еде.

Она оборачивается со смехом, собираясь меня отчитать.

— Следи за языком, дорогой.

— Двойняшки пока все равно не понимают, что я говорю. — Я сияю, глядя на сверток на сгибе моей правой руки. К счастью для нее, у Софии мамин ротик «бантиком», широко посаженные глаза и такая же нежная кожа. — Правда же, радость моя?

Когда малышка начинает гулить, размахивая крошечными кулачками, я поворачиваюсь к свертку на левой руке.

— А ты, Нико? Ты понимаешь папины грязные словечки?

Он крепко спит, так что единственным ответом служит струйка слюны, стекающая по его подбородку.

С притворным отчаянием Эва говорит: — До сих пор не верю, что позволила тебе назвать нашего ребенка в честь рок-звезды. С которой я даже не знакома!

— Прошу прощения, но эта рок-звезда – мой лучший друг. И ты знаешь, что мы работаем над организацией его визита, так что прекращай ворчать.

— Ну, только не приходи ко мне с жалобами, когда у твоего сына начнется переходный возраст и он соберет вокруг себя толпу фанаток.

Это наша излюбленная тема; мы оба притворяемся, что это больной вопрос, но на самом деле нам нравится это обсуждать. Вот такие мы странные.

— То, что его назвали в честь знаменитого музыканта, еще не значит, что он им станет. И если ты вдруг забыла, наш договор был таким: ты выбираешь одно имя, а я – другое.

— Да, и я назвала Софию в честь своей матери. Это семейное имя. Ты тоже мог выбрать семейное имя!

— Ты права, — невозмутимо парируя я. — Мне стоило назвать ребенка в честь моего отца. — Я делаю драматическую паузу. — Зухайр.

Мы оба смотрим на малыша. Эва неуверенно произносит: — Ну… может, он бы к нему привык? Со временем?

— Ты хоть представляешь, сколько времени нужно, чтобы привыкнуть к такому имени?

— Лет сто, наверное.

— Вот именно. А Нико подходит с самого начала. Обсуждение окончено. А теперь давай уложим детей спать, женщина. — Я понижаю голос. — Потому что мамочке и папочке тоже нужно прилечь.

— Прилечь? — невинно переспрашивает Эва, забирая у меня Софию и прижимая ее к груди. Я иду за ней, любуясь тем, как она покачивает бедрами, направляясь по коридору в детскую.

Когда наша семья увеличилась, мы переехали в бунгало неподалеку от старой квартиры. У меня такое чувство, что к этому же времени в следующем году мы снова будем переезжать. Если все пойдет по-моему, мы будем расширяться до тех пор, пока нам не понадобится дом размером с отель.

Эва продолжает тем же легким, невинным тоном: — Знаешь, я так хорошо выспалась прошлой ночью. Совсем не чувствую усталости. Вообще-то я планировала заняться садом сегодня днем. Может, еще разберусь с какими-нибудь документами.

Дерзкая девчонка. Я тянусь и щипаю ее за задницу. Она вскрикивает, смеясь.

— Ладно, босс. Пожалуй, короткий сон не помешает. Она бросает на меня кокетливый взгляд, заходя в комнату.

Я не могу сдержать смех, потому что мы оба знаем: «короткий» означает «ровно столько, сколько проспят малыши», а это могут быть часы. Родительство ничуть не умерило нашу страсть друг к другу. Мы просто стали профи в том, как выжать максимум из тех крох личного времени, что нам перепадают.

Мы быстро справляемся со сменой подгузников и укладываем малышей в кроватки. Затем стоим рядом и в благоговейном молчании смотрим на великолепные личики, которые мы создали. Все эти идеальные пальчики на руках и ногах.

Я знаю, что я самый везучий человек на свете. В этой мозаике не хватает лишь одной детали, одного последнего кусочка, который сделает мое счастье полным… и хотя у меня все было спланировано заранее, этот момент кажется слишком священным, чтобы упускать его.

Я тихо говорю: — У меня есть кое-что для тебя.

Эва сухо усмехается: — Я знаю, ковбой. Попридержи коней еще на секунду.

— Я не об этом.

Она поворачивается ко мне с немым вопросом. Заметив, как пристально я на нее смотрю, она начинает тревожиться.

— О боже. Выкладывай быстрее, пока я не подумала о самом худшем.

— Залезь ко мне в карман.

Эва закатывает глаза.

— Дорогой. Разве я только что не просила тебя попридержать коней? Мы в детской, ради всего святого!

— Женщина, — говорю я твердо, поворачивая ее к себе и беря ее лицо в ладони. — Сделай хоть раз то, что тебе велят, и залезь. В мой. Карман.

Она кривится. Но происходит чудо, и она уступает.

— Ладно. Поскольку на этих конкретных штанах всего два кармана, а не двадцать два, как обычно, я залезу. Но если ты там где-то стратегически прорезал дырку, мистер…

Мой тяжелый вздох заставляет ее улыбнуться. Но когда ее рука проникает в мой правый карман, улыбка застывает на губах. Она нащупывает предмет, и ее глаза расширяются. Нежно сжимая ее лицо в ладонях, я говорю: — Я знаю, ты не хотела ничего масштабного, но я ничего не мог с собой поделать.

Медленно, дрожащей рукой, она вынимает из моего кармана маленькую черную бархатную коробочку и замирает, глядя на нее.

Эва не хотела идти под венец с огромным животом, а вариант с судом отпал, потому что, по ее словам, мать перевернулась бы в гробу, узнав, что ее единственный ребенок не венчался в церкви. Поэтому мы договорились подождать рождения двойняшек, прежде чем обсуждать это снова. Что ж, дети родились. И я больше не могу ждать.

Я слегка касаюсь ее губ своими и шепчу: — Эва. Любовь моя. Наши души уже связаны. Моя жизнь связана с твоей, как и мое сердце, навеки. Давай скрепим это узами брака. Выходи за меня.

По ее щекам беззвучно текут слезы. Она шмыгает носом, а затем шепчет: — Мне кажется, я должна сначала взглянуть на кольцо, прежде чем дам окончательный ответ. Потому что если твой вкус в украшениях такой же, как в одежде…

Я прижимаюсь к ней губами и целую так, что ни один из нас никогда этого не забудет. В основном потому, что в какой-то момент Эва начинает рыдать и выкрикивает: — Да!

От чего малыши просыпаются и начинают плакать.

И вот мы уже плачем все вместе, но мы с Эвой улыбаемся сквозь слезы.

Конец трилогии

Перевод книги выполнен каналом Elaine Books.

Если вам понравилась книга, то поставьте лайк на канале, нам будет приятно.

Ждем также ваших отзывов.