ДВАДЦАТЬ ОДИН

НАЗ

С побелевшим лицом и диким взглядом Эва смотрит на меня через окно. Она так крепко прижимает собаку к груди, что, кажется, вот-вот сломает ей позвоночник.

Когда щенок тявкает, она вздрагивает от испуга, но не разрывает зрительного контакта. Я тоже не могу отвести от нее глаз. Наши взгляды прикованы друг к другу, в них столько эмоций, что кажется, будто я стою обнаженная, без кожи, с оголенными нервами.

Затем ее лицо искажается, и Эва начинает рыдать. Ее тело содрогается, она задыхается, и я бегу к ней.

Когда я распахиваю дверь в ее квартиру и наши глаза снова встречаются, она уже не может стоять. Она оседает на колени прямо на кухонном полу.

Я перебегаю через гостиную, пригибаюсь и обнимаю ее, прижимаюсь лицом к ее волосам, а щенок извивается между нами, облизывает нас обоих и радостно лает.

Эва поднимает голову и смотрит на меня. Ее лицо раскраснелось, оно мокрое, и это самое прекрасное зрелище, которое я когда-либо видел.

— Зверь, — произносит она сдавленным шепотом, ее голос дрожит от эмоций, а глаза сияют от любви и неверия. Потом она снова начинает рыдать, уткнувшись лицом мне в грудь.

— Я здесь, милая, — шепчу я, поглаживая ее по спине и стараясь не делать резких движений, потому что у нее зашита щека и на руке гипс – чертов гипс, – но мне хочется прижать ее к себе изо всех сил.

Пес выбирается из нашей «ловушки» и начинает прыгать вокруг нас, царапая лапами ноги и лая.

А затем наши рты находят друг друга. Наши губы сливаются, словно по велению судьбы, так идеально, словно так и должно было быть. Эва целует меня со страстью и отчаянием, не уступающими моим, прижимается ко мне, вцепившись в мою футболку, стонет и выгибается.

Когда поцелуй заканчивается, мы оба тяжело дышим и плачем. Потрясенные до самой глубины души.

— Ты жив, — шепчет она, дотрагиваясь до моего мокрого лица. — Как ты выжил?

Я отвечаю со всей неистовостью, на которую способен: — Потому что я никогда не позволю ничему встать между нами, родная. Даже смерти.

Это вызывает у нее новую волну слез.

— Г-газета. Твой некролог…

— Фальшивка. Это сделали для Димитрия, чтобы он не думал, что я иду по следу. Я не знал, что ты его увидишь. Мне так жаль, что ты это увидела, что ты подумала…

— Он мертв!

— Я знаю…

— И Киллиан…

— Это он мне помог…

— Боеголовка…

— Мы найдем ее…

— Пахан уже нашел!

Мы замолкаем, переводя дыхание после сбивчивых признаний, и смотрим друг на друга, едва не касаясь носами.

Мое сердце так бешено бьется, что мне кажется, будто оно вот-вот не выдержит и разорвется, превратившись в кровавое месиво внутри грудной клетки. Страх, тоска и яростная, обжигающая нежность терзают меня изнутри. Ярость из-за ее ран не дает мне покоя. А под всем этим – горький привкус отвращения к самому себе и стыда за то, что я не смог сделать то, что обещал ей снова и снова: защитить ее.

Швы на ее лице и гипс на руке – яркое напоминание о том, какой дорогой ценой мне обошлась моя ошибка. Одному Богу известно, какие еще ужасы Эве пришлось пережить, какие кошмары оставили на ней шрамы. Самые страшные шрамы – те, что никогда не заживают и остаются невидимыми.

Дрожащими руками я прижимаю ее к себе.

— Мне столько всего нужно тебе сказать. — Я вдыхаю, чтобы успокоиться. — За столько всего извиниться. Столько объяснить…

Ее пальцы прижимаются к моим губам, заставляя замолчать. Она шмыгает носом и смахивает слезы с глаз.

— Нет. Никаких извинений. Никаких сожалений. Мы оба живы, и это бесценный дар. Я отказываюсь разбазаривать его. Я не позволю ему пропасть зря. Я не хочу тратить ни секунды на то, чтобы оглядываться на прошлое, когда впереди нас ждет так много всего.

Эва смотрит на меня с ожиданием, в ее глазах пылает любовь. На мгновение меня переполняют такие сильные чувства, что я теряю дар речи.

Затем она берет мою руку и прижимает ее к своему животу. И на этот раз глубокие, сотрясающие все тело рыдания исходят не от нее.

Они исходят от меня.