ДВАДЦАТЬ

ЭВА

Когда я выбегаю на улицу, Киллиана уже и след простыл. Этот сукин сын провернул со мной фокус в духе Гудини, испарившись в облаке дыма прежде, чем я успела заставить его признаться, кого он имел в виду под этим «его».

Пока я иду оставшуюся часть пути до дома, до меня доходит: Коннор.

— Ну конечно, — бормочу я себе под нос, погруженная в свои мысли. — Табби может найти кого угодно и где угодно. Каким-то образом она раскопала мое вымышленное имя. Но как это вообще возможно? Его знают только Стефан и парень, который делал мне паспорт, и ни один из них не стал бы болтать. Может, она увидела мое лицо на камере наблюдения в аэропорту? Или Киллиан сам все узнал?

Что бы там ни произошло, Табби и Коннору небезопасно со мной общаться. Даже по телефону, каким бы коротким ни был разговор. Мне не положено иметь никаких контактов с кем-либо из моей прошлой жизни, и если Пахан как-то узнает, что я это сделала…

Фраза «головы полетят» перестанет быть просто фигурой речи.

Я все еще погружена в свои размышления, когда возвращаюсь домой. Рассеянно открыв дверь, я вхожу в квартиру и распахиваю окна, чтобы впустить свежий воздух. День чудесный, теплый и солнечный, небо ярко-лазурного цвета, так что я решаю пойти поплавать в океане, чтобы проветрить голову и подумать.

Я отворачиваюсь от окна и вижу, что посреди моей гостиной сидит щенок таксы.

Он коричневый, как грецкий орех, с висячими ушами, веселыми черными глазками, очаровательно короткими лапками и маленьким розовым язычком, который свешивается набок из его улыбающейся пасти. На его ошейнике висит серебряная бирка с именем в форме сердца.

Он тявкает, виляя хвостом, а затем начинает извиваться и часто дышать, призывая к игре.

— Ты что, зашел следом за мной, малыш? — Я подхожу к нему, и мое сердце тает. Я всегда была неравнодушна к «сосисочным» собакам, и этот сладкий кроха не стал исключением.

Когда я беру его на руки, он снова лает, вырываясь, и начинает с энтузиазмом вылизывать мое лицо.

— Ладно, ладно, — говорю я, смеясь и почесывая ему пузико. — Я тебя тоже люблю, но давай посмотрим, чей ты, чтобы мы могли вернуть тебя маме и папе.

Он так сильно вертится, что мне трудно ухватиться за его маленькую бирку, но после нескольких попыток у меня получается.

— Сеньор Сосиска Второй, — произношу я вслух, улыбаясь. — О, как это мило!

Моя улыбка застывает, когда я осознаю: я уже встречала таксу с таким именем.

Это было в Косумеле, когда мы с Назом гуляли по улице после кино. В ту самую ночь, когда я впервые рассказала ему о Димитрии, а он пообещал оберегать меня. Мы увидели собаку, которую хозяйка вела на поводке, и остановились поболтать. Когда мы спросили, как зовут пса, она ответила: «Сеньор Сосиска».

А потом она сказала Назу, что ему стоит завести собаку для своей жены.

Сердце начинает бешено колотиться. Руки дрожат. По телу пробегает дрожь, сначала едва заметная, но быстро перерастающая в неконтролируемую.

«Не говори ему, что я нашел тебя первым», — сказал Киллиан, а затем исчез, подмигнув, когда я спросила, кого он имеет в виду.

Мое звериное чутье теперь вопит во все горло, что он говорил вовсе не о Конноре.

Прижимая к груди извивающегося Сеньора Сосиску Второго, я заставляю свои ноги оторваться от пола и медленно, очень медленно иду в спальню, чувствуя, как сердце вот-вот выпрыгнет из груди.

Там пусто.

В ванной тоже.

Нигде нет ни единого признака того, что в моей квартире кто-то был, но я не верю в совпадения.

Во что я верю всеми осколками своего разбитого сердца, так это в чудеса.

И когда я выглядываю в окно над кухонной раковиной и вижу красивого темноволосого мужчину, который стоит на песке за моим крошечным огороженным двориком, засунув руки глубоко в карманы нелепых бежевых шорт-карго, и с тоской смотрит на меня, меня накрывает мощная волна эмоций, сродни эйфории от обретения новой веры.