ДЕВЯТНАДЦАТЬ
ЭВА
Мексика.
Прекрасная страна с колышущимися пальмами и солнечным небом, тропическими бризами и дружелюбными улыбками, древними храмами, чистейшими пляжами и влажными тропическими лесами, полными жизни. Рай для всех, кто там живет и приезжает.
Но особенно для тех, кому нужно затеряться и остаться ненайденным.
Я выбрала Лос-Кабос из-за суровой красоты прибрежных скал, а также из-за его популярности среди туристов. Каждую неделю сюда приезжают и уезжают тысячи новых людей – это переменчивый поток, создающий приятную завесу анонимности. В маленьком городке я бы привлекала к себе внимание. Новичков замечают. К новым лицам относятся с любопытством или недоверием. Но в месте, где люди постоянно входят и выходят, как пассажиры метро через турникеты, никто ничего не замечает. Никто не выделяется.
Всем плевать, кто ты, откуда приехала и какую часть своего сердца оставила позади.
За неделю с момента моего приезда единственным значимым событием стала аренда квартиры. Она сдавалась уже с мебелью – чистой, но изрядно потертой, – и с великолепным видом на море. В старинном холодильнике нет морозильной камеры. Роль кондиционера здесь выполняют два заржавевших окна на противоположных сторонах гостиной, которые нужно открывать настежь. Но здесь есть все необходимое, а главное – это жилье только мое.
Наше. Мое и Маленького Зверя, который изо всех сил старается заставить меня каждый день выворачивать наизнанку весь мой желудок.
Я стою перед прилавком с ярко-красными перцами чили на местном рынке под открытым небом, и меня накрывает волна тошноты. Я прижимаю руку к животу и выдыхаю, закрыв глаза, чтобы не видеть, как начинает кружиться перед глазами прилавок.
Ах да, было еще одно значимое событие: я сходила к врачу. Она подтвердила то, что уже показал тест, и прописала мне витамины для беременных. Я вернусь к ней через пару недель, чтобы снять гипс с руки.
Когда она поинтересовалась, как я ее сломала, я спросила, имеет ли это вообще какое-то значение. Она на мгновение замолчала, глядя на швы на моей щеке, а затем тихо спросила, не хочу ли я заявить в полицию.
— Не беспокойтесь об этом. С этим уже разобрались.
Кажется, моя улыбка выбила врача из колеи. После этого она довольно быстро покинула смотровую.
— ¿Estás bien, señorita?3
У старухи, торгующей овощами, кожа, загрубевшая от солнца и времени, и широкая щербатая улыбка. Однако в данный момент ее привычная улыбка сменилась выражением беспокойства. Я заходила к ней почти каждый день с самого приезда и успела ее полюбить. Она всегда дает мне какой-нибудь приятный пустяк бесплатно, похлопывая по руке и сочувственно цокая языком.
Как и у врача, у нее явно есть свои подозрения о происхождении моего гипса и швов. Я немного переживаю, что начала излучать ауру затравленного страха, как собака, которую слишком часто пинали.
— Estoy bien, gracias4.
Я в порядке. Это ложь, но безобидная. Не могу же я рассказать этой милой женщине неприглядную правду: что я беременна от моего мертвого возлюбленного, которого убил мафиозный принц, державший меня в рабстве семь лет, а потом его самого убил босс прямо во время нашей свадьбы.
Ее старенькое сердце этого бы не вынесло. Мое на несколько десятилетий моложе, и оно еле справляется.
Старуха бросает взгляд на мою руку, прижатую к животу. Ее ухмылка возвращается. Она что-то говорит по-испански, хихикает, потом показывает пальцем, разворачивается и ковыляет в дальний конец своего прилавка. Порывшись в маленьких деревянных ящиках, она находит то, что искала, и возвращается ко мне, протягивая руку.
Она кладет мне на ладонь сморщенный кусочек имбиря. Жестом показывает, что я должна нарезать его и съесть, чтобы избавиться от тошноты.
— О, как это мило с вашей стороны. Muchas gracias, señora5.
Она лучезарно улыбается мне. Я улыбаюсь в ответ.
Именно тогда, обмениваясь улыбкой с доброй незнакомкой, я чувствую это.
Сначала я чувствую покалывание. По коже пробегает слабый электрический разряд, от которого все крошечные волоски на затылке встают дыбом. Легкое покалывание быстро перерастает в озноб, который охватывает все тело и звучит как сигнал тревоги в самой глубине моего мозга, в древнейшей части мозжечка, которая существовала задолго до того, как мы научились мыслить и говорить. Эта встроенная система оповещения помогла нам выжить, когда мы были всего лишь стадными животными с обостренными чувствами и жестокостью, которые в темноте поднимали головы, чтобы учуять приближающуюся опасность.
Это инстинкт. Осознание. Внезапное неоспоримое понимание.
И животное, живущее под моей кожей, воет о том, что где-то рядом кто-то смотрит на меня.
Смотрит очень внимательно.
Мой пульс учащается, как и дыхание, но внешне я никак не реагирую. Просто расплачиваюсь за пакет с овощами и разворачиваюсь, с напускным спокойствием сканируя переполненный рынок.
Я не вижу никого и ничего необычного. Залитая солнцем площадь, окруженная торговцами, забита людьми: они делают покупки и болтают, едят и курят, попивают кофе в тени разноцветных зонтиков. Из дребезжащего радиоприемника играет мариачи. Смеющиеся дети гоняются друг за другом по брусчатке. В воздухе витает запах жареного мяса со специями и соленой воды.
Все выглядит нормально, но древний тревожный звоночек все равно звенит у меня в голове и в животе, предупреждая о приближении хищника.
Я проклинаю отсутствие пистолета, но я не совсем безоружна. Я везде ношу с собой стилет – ржавый экземпляр, который я нашла засунутым в самый конец кухонного ящика в моей квартире. Я почистила его, смазала и наточила лезвие так, что оно режет бумагу, как масло.
Я знаю, что Димитрий мертв, но моя паранойя не умерла вместе с ним. И если Пахан передумал и послал за мной одного из своих людей, этот человек не вернется в Россию.
Он вообще больше никуда никогда не вернется.
Инстинкт самосохранения силен, но материнский инстинкт защиты своего ребенка – еще сильнее. Любой, кто посмеет мне угрожать, навлечет на себя гнев матери-медведицы. Я разделаю его, как индейку на День благодарения.
Я медленно отхожу от прилавка, навострив уши и настороженно глядя по сторонам, и улыбаюсь, как тупая туристка, которая упала с гидроцикла и теперь такая глупая, неуклюжая и травмированная, что не представляет угрозы. По крайней мере, так я считаю, что обо мне думает тот, кто за мной наблюдает.
Я со сломанной рукой и зашитыми ранами.
Я с милым бумажным пакетом овощей.
Я с ножом, спрятанным в складках юбки.
Иди и возьми меня, если осмелишься.
Я сворачиваю направо, на боковую улицу, и оставляю рынок позади. Ускорив шаг, я иду по маршруту, по которому обычно возвращаюсь в свою квартиру. Это обшарпанный жилой район, отделенный от роскошных туристических отелей железнодорожными путями и высокой цементной стеной с колючей проволокой и граффити.
В конце квартала стоит маленькая церковь из белого необожженного кирпича, еще более обшарпанная, чем дома. Она медленно разрушается на квадратном участке с пожухлой травой. У нее два шпиля и провисшая крыша. Я знаю, что дверь в боковую часовню открыта и днем, и ночью, потому что я приходил сюда молиться в разное время.
Надеюсь, священника там нет. Он думает, что я хорошая девочка. Не хочу, чтобы он увидел мои когти.
О том, как мне избавиться от трупа, я подумаю позже. Внезапно я начинаю жалеть, что рядом нет Стефана с его навыками в этой области, и из моей груди вырывается истерический смешок.
Я толкаю скрипучую дверь церкви и оказываюсь в полумраке. Внутри душно, воздух неподвижен и затхл. По обе стороны от простого деревянного алтаря, задрапированного белой тканью, горят свечи в металлических подсвечниках. Распятый Иисус смотрит на меня с креста на стене с выражением небесного разочарования.
— Не осуждай меня, — бормочу я. — Я делаю все, что в моих силах.
Церковь состоит из одного большого зала с двумя рядами скамей по бокам от главного прохода. Спрятаться негде, кроме исповедальни в самом конце, что, учитывая необходимость подобраться к человеку вплотную, чтобы зарезать его, отлично мне подходит.
Мысленно пообещав себе найти хорошего психотерапевта, как только выберусь из этой передряги, я спешу к исповедальне, открываю дверь и забираюсь внутрь, тихо закрыв ее за собой. Затем я замираю, затаив дыхание.
Долгое время ничего не происходит. Под мышками моего платья проступают пятна от пота. Над головой лениво жужжит муха, врезаясь в потолок. С улицы доносятся звуки проезжающих машин и редкий собачий лай.
И вдруг… скрип половицы.
У меня учащается пульс. Руки начинают дрожать. Вынимая нож из кармана юбки, я с ужасом осознаю, что моя ладонь вспотела. Что, если я уроню нож, прежде чем успею им воспользоваться?
Но в следующий момент тревога сменяется недоверием, когда кто-то открывает дверь с другой стороны исповедальни и заходит внутрь.
Я понимаю, что это мужчина, хотя резная деревянная перегородка между нами скрывает его черты. Он крупный, широкоплечий и, кажется, совершенно не напряжен: закинул ногу на ногу и сложил руки на колене.
— Давай, bhrèagha, — раздается ирландский акцент, который я узнала бы где угодно. — Исповедуйся во всех своих грехах. Но только если они пикантные. Не хочу слушать чушь о том, как ты поминала имя Господа всуе.
Я выбегаю из исповедальни и распахиваю другую дверь. А там он, самодовольный, как всегда, улыбается мне, словно я дура, раз удивилась, увидев его здесь.
— Киллиан! — кричу я.
— Да, детка. А ты кого ожидала увидеть, Санта-Клауса?
Он одет точно так же, как в тот первый раз, когда я увидела его на борту «Серебряной Тени». Потертые джинсы, черные ботинки, белая футболка, натянутая на широких плечах. Татуировки покрывают оба мускулистых предплечья и выглядывают из-под воротника. На подбородке многодневная щетина. Единственное отличие в том, что на этот раз он улыбается, а не хмурится, как обычно.
— Ну же, не стой там, разинув рот, и не пялься на меня. Либо ударь меня ножом, который держишь в руке, либо обними, но поторопись. Мне нужно успеть на самолет.
Я роняю нож, но по-прежнему не в силах пошевелиться. Я словно приросла к месту.
Это Киллиан. Здесь. В Мексике.
— Как? — выпаливаю я.
Понимая, что я имею в виду, как он здесь оказался, как нашел меня, он усмехается и качает головой.
— Все постоянно задают мне этот вопрос. Я шпион, вот как. И, очевидно, чертовски умен, хотя, конечно, я слишком скромен, чтобы об этом упоминать. — Он встает, разминая свои длинные ноги, и тепло смотрит на меня сверху вниз. — Ты выглядишь ужасно.
— Видел бы ты второго парня.
Он запрокидывает голову и хохочет, и его бас эхом разносится по пустой церкви, вспугивая голубей, сидящих на стропилах.
— Да, я слышал об этом. Тебе будет приятно узнать, что в определенных кругах ты заслужила неплохую репутацию. Думаю, можно с уверенностью сказать, что не только обо мне ходят легенды.
— В определенных кругах? Ты знаешь людей в Братве?
Что-то меняется в его карих глазах. Взгляд слегка темнеет. Это едва заметное, но характерное изменение, как будто солнце скрывается за облаком
— Я всех знаю.
Его русский идеален.
Несмотря на шок, что-то заставляет меня взглянуть на его руки. На эти татуировки на тыльной стороне пальцев. Черепа. Буквы. Цветы.
У Пахана были такие же татуировки.
По коже снова пробегает стайка мурашек – то самое звериное чувство узнавания.
— Ты знаком с Паханом, — шепчу я.
— О, перестань так на меня смотреть. Ты же знаешь, я не собираюсь тебя убивать.
Киллиан говорит раздраженно, как будто я его оскорбила. На самом деле я ничего такого не имела в виду. Я пыталась сложить пазл и понять, кто он такой на самом деле, но теперь у меня в голове полный сумбур, потому что в английском предложении, которое он только что произнес, не было ни капли ирландского акцента.
Я просто стою и пялюсь на него, а он улыбается. По-прежнему без всякого акцента он говорит: — Ты даже не представляешь, как сильно я люблю тебя удивлять.
Спустя мгновение мой рот вспоминает, как складывать слова.
— Ты… ты не ирландец?
— Нет. Хотя они замечательный народ. Дружелюбные, обаятельные, с отличным чувством юмора. Как по мне, они слишком часто ни с того ни с сего начинают петь, но никто не идеален.
— Но… но… — Я моргаю неправдоподобно часто.
Киллиан почесывает подбородок, глядя в потолок и делая вид, что размышляет.
— Так вот, причина, по которой я хотел тебя увидеть, в том, что я все думал о поцелуе, который ты мне обещала.
Несмотря на мой шок и на все потрясения, которые он мне устроил, я не могу сдержать улыбку. Эту версию Киллиана я знаю.
— Я никогда не обещала тебе поцелуй, придурок.
Он пытается выглядеть оскорбленным.
— Еще как обещала. Не пытайся увильнуть только потому, что в тот момент ты была в полубессознательном состоянии и под кайфом. Сделка есть сделка.
Я начинаю смеяться, сначала тихо, а потом все громче, осознавая всю нелепость своей жизни. Я закрываю лицо ладонью и смеюсь до тех пор, пока Киллиан не обнимает меня и не прижимает к своей груди.
Он наклоняется к моему уху и шепчет: — С тобой все в порядке? Это все, что я хотел узнать. И лучше бы тебе сказать мне правду.
Я прижимаюсь щекой к его груди, слушая, как бьется его сердце.
— Или что, накажешь меня?
Он издает недовольный звук.
— Ты сказала, что простила мне то, что я сделал на «Серебряной Тени».
— Простила, но это не значит, что я не могу подъебывать тебя за это.
Киллиан вздыхает.
— Фу, ну и словечки. Наз плохо на тебя повлиял.
Я замираю, а затем закрываю глаза от вспышки боли.
Наз.
О боже, как же больно.
— Эй, — мягко произносит Киллиан.
Я смотрю на него. Его образ слегка расплывается, потому что мои глаза наполняются слезами.
— Все будет хорошо. Обещаю.
Я шмыгаю носом, качая головой.
— Не будет. Разве ты не знаешь, что произошло? В него… в Наза выстрелили, и он…
Я не могу продолжать. Я опускаю голову и снова закрываю глаза, изо всех сил стараясь не расплакаться.
Снова перейдя на ирландский акцент, Киллиан сухо произносит: — Ох, bhrèagha. Для такой свирепой малышки ты ужасно плаксива.
Я вырываюсь из его объятий и бью кулаком его в грудь.
— Прекрати! — кричу я. — Выбери один акцент и придерживайся его! Ты сводишь меня с ума этим дерьмом!
Он заливается смехом, хватаясь за живот и полностью отдаваясь веселью.
— Что смешного?
Киллиан снова отбрасывает ирландскую маску, возвращаясь к английскому без единого намека на акцент.
— Вы с ним как две капли воды, вот и все. Ваш ребенок будет маленьким диким викингом, будет носиться по дому, выкрикивать ругательства и ломать всю мебель.
Когда я смотрю на него, прижимая руку к животу, он перестает смеяться.
— Да, я слышал, что ты беременна. И я искренне за тебя рад. — Его взгляд становится настороженным, а улыбка превращается в ухмылку. — Но то, что у тебя в духовке печется булочка, не значит, что ты можешь увильнуть от поцелуя, который мне должна.
— Я не могу поцеловать тебя прямо сейчас. Я решаю, стоит ли мне поднять нож и проделать в тебе пару лишних дырок.
Он пинает стилет своим здоровенным ботинком. Тот скользит по грубому деревянному полу и исчезает под скамьей, далеко вне пределов досягаемости. Затем он тянет: — Я только что решил за тебя. А теперь давай мой поцелуй.
Разозлившись, я топаю ногой и начинаю кричать: — Киллиан! Объясни мне, какого черта происходит! Расскажи, почему ты не отвечал на звонки Стефана, как Пахан узнал о ядерной боеголовке, где ты был и чем занимался с тех пор, как я видела тебя в последний раз, и откуда, черт возьми, ты знаешь, что я беременна! И – самое главное – скажи мне, кто ты, блядь, такой!
Когда он просто стоит и смотрит на меня, закусив губы так, словно пытается сдержать смех, я рычу: — Что?
— Ты в буквальном смысле топнула ногой.
— И что?
— Я никогда в реальной жизни не видел, чтобы кто-то так делал. Это довольно мило.
— О боже, — громко говорю я, сверля его взглядом. — Наз был прав. Ты действительно самый раздражающий мужчина на земле.
Он отмахивается.
— Не глупи. Я потрясающий. — Затем он делает шаг, оказываясь почти вплотную ко мне. — А теперь. Мой поцелуй.
Когда я не двигаюсь с места, он хлопает себя по небритой щеке.
— Да ладно. Всего один короткий поцелуй сюда, и я расскажу тебе, кто я.
Я приподнимаю брови.
— Расскажешь?
Он кивает, наклоняясь ближе.
— Да. Клянусь. — Он поворачивает голову, ожидая, пока я поцелую его в щеку.
Я тяжело вздыхаю. Это кажется небольшой платой за информацию, поэтому я решаюсь.
Но, конечно, поскольку это Киллиан, все идет не по плану.
Как только я поднимаюсь на цыпочки и мои губы оказываются в нескольких сантиметрах от его кожи, он берет мое лицо в свои большие грубые руки и прижимается к моим губам. Он целует меня мягко, почти нежно, бережно держа мое лицо в ладонях. Но он не пытается проникнуть языком, и быстро отстраняется. Затем с улыбкой смотрит на меня сверху вниз, пока я качаю головой и вздыхаю.
— Ты соврал.
— Я шпион. Это огромная часть моих должностных инструкций.
— Так значит, ты не собираешься говорить мне, кто ты?
Какое-то мгновение Киллиан смотрит на меня, нежно поглаживая большими пальцами по моим щекам. Очень тихо он произносит: — Друг, Эвелина. Я твой друг.
Он опускает руки и отворачивается.
— Эй! — кричу я ему вслед, когда он неспешно идет по центральному проходу церкви. — И куда это ты собрался? У меня есть вопросы! Нам нужно поговорить!
— Не волнуйся, мы еще как-нибудь увидимся. — Он толкает одну из главных входных дверей, а затем останавливается, прижав ладонь к дереву. Солнечный свет создает ореол вокруг его головы. Он оглядывается на меня через плечо и улыбается. — И я буду приглядывать за тобой, так что тебе лучше не ввязываться в неприятности.
Дверь захлопывается, но не проходит и секунды, как она снова открывается. Киллиан просовывает голову обратно.
— Ах да, когда увидишь его, не говори, что я нашел тебя первым. Это реально сведет его с ума.
Он выдерживает секундную паузу, а затем расплывается в ухмылке.
— Хотя знаешь, обязательно скажи ему.
— Кому? — спрашиваю я в замешательстве, но Киллиан лишь подмигивает мне.
Дверь захлопывается, и он исчезает.