ВОСЕМНАДЦАТЬ

НАЗ

Лететь на вертолете во время грозы не так страшно, как может показаться на первый взгляд.

Как и у самолета, алюминиевая обшивка вертолета сконструирована таким образом, чтобы электричество проходило вокруг нее, а не через нее, обеспечивая защиту находящихся внутри людей. Если в «птичку» попадет молния, вы услышите оглушительный хлопок и увидите яркую вспышку, возможно, в лопасти хвостового винта появится пробоина в том месте, где выходит электричество, а радиооборудование или авионика выйдут из строя из-за скачка напряжения, но вертолет все равно сможет приземлиться.

Так что нет, главная опасность во время полета в грозу – это не вероятность удара молнии.

Главная проблема – это чертов ветер.

— Вот дьявол, — бормочет пилот по рации, когда мы попадаем в очередной сильный нисходящий поток воздуха. Вертолет кренится набок, металлическая клетка вокруг нас сотрясается, и за несколько секунд мы теряем несколько сотен метров высоты.

Мой желудок уходит в пятки. Ремни в который раз впиваются в плечи. Пилот какое-то время борется с управлением, пока не выравнивает «птичку» и не набирает высоту, но мое сердце продолжает бешено колотиться в груди еще долго после этого.

Для самолета падение на несколько сотен метров – пустяк. Но для вертолета, который летит на высоте меньше тысячи метров, это серьезно.

Верхушки деревьев прямо под нами. Еще один порыв бокового ветра, и нас может швырнуть о землю раньше, чем пилот успеет среагировать.

Чтобы отвлечься от мысли о высокой вероятности неминуемой гибели, я составляю список всего, что собираюсь сделать, когда найду Эву.

Убью Димитрия.

Поцелую Эву и скажу, что люблю ее.

Убью всех остальных.

Вот и все, что я успеваю сделать, прежде чем пилот говорит: — До зоны высадки четыре километра.

Зона высадки – это очередное поле где-то в глуши, недалеко от нашей конечной цели. Мы занимаемся этим весь день, начиная с перелета из Вены в Краков, где пришлось дозаправляться. Вся территория Польши покрыта облаками, которые слишком плотные, чтобы что-то можно было разглядеть со спутника.

Это полный пиздец, потому что нам не только пришлось отложить вылет из-за плохой погоды, но и Табби с Коннором не смогли с воздуха рассмотреть наши цели, чтобы понять, с чем мне придется столкнуться.

А снизу – просто ради дополнительного издевательства – из-за сильного ветра и каскадных сбоев вышла из строя целая куча электросетей.

Так что мы не только летим наперегонки с ветром, но и в полной темноте.

Но это меня не остановит. Я доберусь туда на четвереньках, если придется.

Когда мы подлетаем к полю, оно кажется нам черным озером, по которому идет рябь. Приземление выходит неуклюжим и жестким, от удара хрустят кости, а вода брызжет на винты.

Прежде чем я успеваю снять наушники, пилот кричит: — Я не смогу взлететь в такую погоду. Мы останемся на земле, пока не стихнет буря.

Я хочу на него накричать, но он и так оказывает мне огромную услугу.

Это Док договорился, чтобы меня отвез этот парень, его друг, который в последнюю минуту прилетает туда, куда нужно. Он прекрасно говорит по-английски без акцента, но его речь слишком формальна и изобилует устаревшими словами, как будто он выучил язык по черно-белым фильмам на телевидении.

Я не знаю его имени. Док просто назвал его «пилот», а сам он не представился, так что, полагаю, в кругу Дока и Киллиана все отзываются на свои должности.

Док. Пилот. Надоедливый шпион.

— Принято. — Я отстегиваю ремень и снимаю его с плеч, затем беру рюкзак и винтовку, опускаю очки ночного видения и спрыгиваю в чавкающую под ногами грязь.

Не обращая на это внимания, я включаю прибор ночного видения и направляюсь на восток, к роще призрачно-зеленых деревьев, с рюкзаком за спиной и винтовкой в руках. Изучив карту местности, я знаю, что за деревьями находится холм, а за холмом – моя цель. Но это все равно больше километра под проливным дождем с тяжелым снаряжением, и дорога займет какое-то время.

Мои ранения делу не помогают. Сейчас я держусь исключительно на адреналине и отчаянии. Если Эвы здесь нет…

Сосредоточься на миссии, солдат!

— Слушаюсь, старший сержант Макколл, — бормочу я и пускаюсь в бег, отбрасывая все тревоги

В такие моменты я благодарен, что призрак того старого ублюдка, который превратил мои дни в морской пехоте в сущий ад, все еще живет в моей голове.

Очки ночного видения хорошего качества и не слепят меня, когда по небу проносятся зигзаги молний. Еще одна услуга от Дока, как и все снаряжение, включая винтовку. Полагаю, формально все это принадлежит Киллиану, но я слишком зол на него, чтобы быть благодарным.

Он так и не ответил ни на одну из попыток Дока связаться с ним до моего отъезда. Где бы он ни был и чем бы ни занимался, он явно хочет оставаться вне радаров.

Я выхожу из-за деревьев и иду дальше, пробираясь сквозь вязкую грязь и густой подлесок. Поднимающийся склон покрыт скользкой осыпью, и на нем почти невозможно удержаться на ногах. Я несколько раз падаю на колени. В животе урчит. Легкие горят. Зашитая рана на икре ноет, а та, что в животе, как будто кровоточит. За все те километры, что я сегодня преодолел, я, наверное, порвал швы.

За густым сосновым лесом возвышается внушительный холм, достаточно высокий, чтобы заслонять собой значительную часть грозовых туч. Я знал, на какой высоте он находится, потому что перед отъездом изучил карту, но, глядя на него с земли после целого дня изнурительной ходьбы по холоду на голодный желудок по каким-то богом забытым болотистым полям в глуши, мне хочется в кого-нибудь выстрелить.

Вместо этого я иду вперед.

На вершине холма я замедляю шаг и приседаю, продолжая двигаться вперед, но уже осторожнее, прочесывая темноту в поисках любых источников тепла. Ландшафт сменился кустарником и низкорослыми деревьями, за которыми труднее спрятаться, хотя ночь черна как смоль.

Не знаю, успел ли Димитрий установить на этой территории системы безопасности, подобные тем, что стоят в его доме в Санкт-Петербурге, но, как минимум, у него должны быть люди, патрулирующие периметр.

Если он здесь, конечно. Если эта недвижимость вообще принадлежит ему. Все остальные особняки, которые я сегодня проверял, были пусты. Некоторые обставлены, некоторые нет, а некоторые выглядели откровенно заброшенными, но во всех ни души.

Впереди виднеется свечение, которое говорит мне, что на этот раз все будет по-другому.

Последние несколько метров я ползу на животе, найдя частично укрытое место под ветвями искривленной лиственницы, и смотрю в очки ночного видения на раскинувшуюся внизу небольшую долину.

Когда я замечаю поместье, по моим венам пробегает адреналин.

Освещенное как рождественская елка, оно раскинулось на тысячи квадратных метров, огромное и ослепительно белое. На третьем этаже есть балконы, сзади разбит сад, а перед домом – большая круглая подъездная дорога. Поместье окружено гектарами парковой зоны. На ум приходит слово «дворцовый». Должно быть, поместье питается от генераторов, потому что все вокруг погружено во тьму.

Я лежу неподвижно, смотрю и слушаю. Кровь стучит в висках, кожа натянута до предела, пока дождь хлещет по мне сплошной стеной.

Я иду, милая. Продержись еще немного. Твой Зверь идет за тобой.

Прошло около десяти минут, а я так и не увидел ни одного телохранителя на посту и не заметил никакого движения внутри поместья. На некоторых окнах опущены шторы, но на удивление много окон открыто, так что любопытные могут легко заглянуть внутрь.

И отсутствие охраны, и открытые окна меня беспокоят. Такой параноик, как Димитрий, не оставил бы себя настолько уязвимым. Если это место принадлежит ему, оно должно кишеть вооруженными людьми и быть заперто надежнее пояса верности.

Мои мысли прерывает свет фар, прорезающий темноту на юге. Машина появляется далеко на извилистой проселочной дороге, осторожно двигаясь сквозь дождь по направлению к дому.

Я вскакиваю на ноги и срываюсь на бег, перебирая ногами изо всех сил.

Добравшись до дороги в тот момент, когда машина преодолевает небольшой подъем, я торможу, поднимаю очки ночного видения и вскидываю винтовку. Наведя прицел на водителя, я стою, расставив ноги, а машина резко останавливается в нескольких метрах от меня, разбрасывая гравий колесами.

Мужчина – европеец, лет тридцати с небольшим, бородатый – похоже, сидит в машине один. Его руки на виду, они лежат на руле, и он не пытается пошевелиться или достать пистолет. На его лице нет ни удивления, ни страха, только какое-то странное замешательство.

Он смотрит на меня, нахмурив брови и сощурив глаза, словно пытаясь вспомнить, где видел меня раньше.

Или, может, это просто раздражение. Если он работает на Димитрия, то, вероятно, привык, что ему в лицо тычут пушками.

Я медленно приближаюсь к машине, все мои нервы напряжены до предела, палец на спусковом крючке зудит. Я оглядываюсь по сторонам, ожидая, что кто-то на заднем сиденье или водитель в любой момент потянется за оружием.

Но этот момент так и не наступает. Я без происшествий подхожу к водительскому окну. Все время, пока я осторожно приближаюсь к машине, он просто сидит и смотрит на меня.

Я знаю, что это не просто какой-то местный парень, решивший прокатиться по живописной дороге посреди бушующего шторма по единственному пути, ведущему в это гигантское поместье и обратно. У него здесь какое-то дело, какое бы оно ни было. Но его пугающее спокойствие в присутствии вооруженного человека в полном боевом обмундировании и бронежилете настораживает.

— Выходи из машины! — кричу я.

Он кивает, подтверждая, что понял команду, затем медленно убирает руки с руля и показывает их мне ладонями вверх, демонстрируя, что безоружен. Он указывает на ручку двери с вопросом во взгляде, прося разрешения потянуться за ней.

Я киваю, отступая на несколько шагов и наводя оружие ему в центр груди, пока он выходит из машины.

Его темные волосы и белая рубашка промокают за секунды. Он стоит у открытой двери с поднятыми руками, его дыхание клубится паром под ледяным дождем, и он смотрит на меня в абсолютной неподвижности.

На его лице появляется узнавание. По-английски он говорит: — Ты.

Я уже готов пристрелить его просто за то, что он меня пугает, но тут – черт возьми! – я понимаю, что знаю его по информации, которую прислала Табби.

Это тот парень, которого мы вычислили по телефону Влада. Бывший военный командир, ставший телохранителем для плохих парней.

Мой голос звучит как звериный рык.

— Стефан. Где Димитрий?

Он моргает, когда я произношу его имя, – впервые он хоть как-то проявляет удивление.

— Откуда ты меня знаешь?

— Откуда ТЫ знаешь меня? — резко отвечаю я.

— Из твоего некролога.

Он видел статью в газете. Мое сердце колотится, замирает, пропускает удары. В три длинных шага я приставляю дуло винтовки к его груди.

— Где Димитрий?

— Мертв.

Я так потрясен его ответом, что чуть не нажимаю на спусковой крючок и не пробиваю ему грудь насквозь. Вместо этого я отшатываюсь и смотрю на него.

— Чушь собачья.

Он указывает в сторону дома.

— Если хочешь, покажу тело. Я засунул его в пластиковую бочку и залил гидроксидом натрия. Прямо сейчас его кости перевариваются в кашу.

Я сомневаюсь.

— Просто случайно под рукой оказались пластиковая бочка и пара канистр с гидроксидом натрия, да?

Стефан пожимает плечами.

— Ты бы удивился, как часто мне приказывают избавиться от трупа.

Теперь уже я прищуриваюсь.

— Не похоже, чтобы ты сильно убивался из-за необходимости растворить своего босса.

— Он был никчемным куском дерьма и заслужил то, что получил. Вообще-то, он заслужил худшего. Как по мне, все закончилось слишком быстро.

В его тоне и в глазах есть жесткость, какая-то волна эмоций, которую невозможно скрыть, и это говорит о том, что он честен со мной. Я не знаю, что и думать. Единственное, в чем я уверен, – у меня миллион вопросов, и я не хочу задавать их под проливным дождем.

Я киваю на багажник.

— Открой его.

— Он открывается кнопкой на ключе.

А это значит, что либо он должен вернуться в машину, заглушить двигатель и вынуть ключ – а также, возможно, достать припрятанное оружие, – либо я должен сделать это и повернуться к нему спиной в процессе.

Я делаю шаг назад и навожу винтовку ему в лицо.

— Одно неверное движение, и ты присоединишься к Димитрию в этой бочке.

Стефан кивает, показывая мне руки, плавно садится в машину и глушит двигатель. Открывает багажник, затем выходит и стоит с поднятыми руками, пока я медленно отхожу назад, следя одним глазом за ним, а другим – за багажником.

Пусто.

Я захлопываю его, еще раз быстро осматриваю салон, чтобы убедиться, что на полу никто не прячется, а затем велю Стефану развернуться и положить руки на крышу.

Он делает это без лишних слов и малейшего сопротивления.

Я обыскиваю его, ожидая, что в любой момент он выхватит нож и попытается ударить меня в глаз, но это еще один ожидаемый момент, который так и не наступает. Он стоит спокойно и расслабленно, пока я хлопаю его по карманам. Нахожу револьвер, пристегнутый к лодыжке, и еще один за поясом брюк, и отбрасываю их подальше, задаваясь вопросом, какого черта он не пытается меня вырубить.

Одно дело – ненавидеть человека, за которым тебе поручили шпионить. И совсем другое – быть бывшим военным, вооруженным до зубов, и вести себя как послушный ягненок, когда другой бывший военный, тоже вооруженный до зубов, обыскивает тебя и обезоруживает на пустынной проселочной дороге, угрожая твоей жизни.

И то, как он стоит с закрытыми глазами и расслабленным ртом, пока я грубо обыскиваю его… почти похоже на то, что ему это нравится.

— Садись внутрь.

Он подчиняется, садится на водительское сиденье и легко кладет руки на руль. Внимательно следя за ним, я закидываю рюкзак и винтовку на заднее сиденье, достаю пистолет из кармана тактического жилета, затем сажусь на пассажирское сиденье и направляю оружие на него.

— Никаких резких движений, иначе я тебе мозги вышибу. Закрой дверь.

Стефан захлопывает ее, затем снова кладет руки на руль и терпеливо ждет моих следующих указаний.

Либо он конченный псих, либо у него стальные яйца.

— Сколько охранников в доме?

— Когда я уезжал, было двенадцать, но они уже наверняка свалили, вместе с остальным персоналом.

— Свалили? Почему?

Промокший до нитки, он поворачивает голову и смотрит на меня сквозь темноту салона. Дождь барабанит по крыше, словно град пуль.

— Когда одного из главных подчиненных Пахана убивают за предательство, его люди не хотят рисковать тем, что их сочтут соучастниками. Никто не задерживается, чтобы проверить, найдет ли Пахан им новую работу.

— Пахан?

— Босс всех боссов. Тот, кому лучше не переходить дорогу.

— Тогда зачем ты возвращаешься?

— Потому что я работал на него. Следил за Димитрием и докладывал.

Господи. Еще один шпион. Я уже по горло сыт этими придурками.

— Так это Пахан убил Димитрия?

— Да. Ну, другие убили, по приказу Пахана.

Значит, не Эва. По какой-то странной причине я испытываю облегчение. Я знаю, что она хотела убить его, но также знаю, что убийство легло бы тяжким грузом на ее совесть, какой бы порочной ни была эта жизнь.

— С Димитрием была женщина?

Когда Стефан молчит слишком долго, я подсказываю: — Брюнетка. Огромные карие глаза. Потрясающе красивая.

Он выглядит так, будто пытается решить, стоит ли мне что-то рассказывать, поэтому я слегка подталкиваю его в нужном направлении и тычу пистолетом ему в лоб.

Это разблокирует его память.

— Ты имеешь в виду Эвелину.

Эмоции, которые переполняют меня, когда я слышу, как он произносит ее имя, невозможно описать. Пистолет в моей руке начинает дрожать.

— Где она?

— Сейчас? Не знаю.

— Пахан забрал ее?

Пожалуйста, Боже, скажи нет.

Я задерживаю дыхание, пока Стефан не отвечает: — Нет.

О, Господи. Пресвятая Дева Мария. Дыши, Наз. Просто дыши.

На долю секунды я испытываю облегчение, но оно тут же сменяется неописуемым вихрем эмоций, когда я понимаю, что этот Пахан мог сделать кое-что похуже.

— Он…

Стефан сам с облегчением произносит: — Нет. Он отпустил ее.

Мне требуется мгновение, чтобы взять под контроль свое неровное дыхание, прежде чем я спрашиваю: — Отпустил? Куда? Где она?

— Я же сказал. Не знаю.

Похоже, он говорит правду, но я должен убедиться, что Эва не в поместье, что она не ранена или того хуже. Пока она где-то там, жива и дышит, я могу ее найти, но сначала нужно убедиться, что ее здесь нет.

— Ладно, шпион. Подъезжай к дому. Медленно.

Он заводит машину и жмет на газ. Мы едем по гравийной дороге в тишине, которую изредка нарушает раскатистый гром. Доехав до главной подъездной аллеи, мы сворачиваем и едем вдоль нее к дому и ряду гаражей.

Стефан говорит: — Я собираюсь открыть вон тот, с краю, с помощью пульта. Он прикреплен к козырьку. Не стреляй в меня.

Он смотрит на меня, чтобы убедиться, что все в порядке, а потом нажимает на кнопку на маленьком черном пульте. Дверь в конце ряда поднимается на роликах, открывая большое, чистое, освещенное помещение. Когда мы подъезжаем, я вижу слева ряд экзотических автомобилей и встроенные шкафы от пола до потолка.

Рядом со шкафами выстроился ряд высоких синих пластиковых бочек размером с мусорные баки, только более промышленных и выглядящих куда более жутко.

Мы останавливаемся.

— Заглушить машину? — спрашивает Сьефан.

— Да. Потом я выйду, а ты будешь сидеть смирно.

Он глушит мотор, затем возвращает руки на руль и смотрит прямо перед собой. У меня возникает чувство, что он ждет от меня каких-то действий, вот только я не знаю каких. Застрелить его? Вырубить? Задать еще вопросы?

Я хочу сказать, что все вышеперечисленное возможно, но вместо этого выпрыгиваю из машины, обхожу ее сзади и направляю на него пистолет через окно.

— Вылезай.

Он выходит, закрывая за собой дверь, и вода с его одежды капает на эпоксидный пол. Он внимательно осматривает меня с головы до ног, его острый взгляд фиксирует каждую деталь моего облика.

А потом, чтобы окончательно выбить меня из колеи, он с абсолютно невозмутимым видом говорит: — Ты очень фотогеничный, но вживую выглядишь куда лучше.

Я совершаю один из тех классических дурацких пауз: моргаю и трясу головой.

— Э-э…

— Думаю, дело в этих экзотических скулах. И в этих бедрах – ты, наверное, много тренируешься. Хочешь, я сейчас покажу тебе Димитрия?

Он спокойным жестом указывает на ряд пластиковых бочек, словно не он только что бросил гранату мне на колени.

Мои бедра?

Я беру паузу, чтобы взять себя в руки, потому что я взрослый мужчина, профессионал, и у меня есть миссия. Если этот парень считает меня симпатичным, что ж, мне придется с этим смириться.

— Да.

Стефан поворачивается и небрежно подходит к одному из шкафов, открывает его, достает химическую маску, резиновый фартук и толстые резиновые перчатки, а затем все это надевает. Мне он тоже протягивает маску.

— От испарений, — объясняет он так, словно проводит экскурсию по заводу.

Когда он достает из шкафа металлический лом, я перехожу в режим полной боевой готовности, но Стефан не обращает на меня внимания, вместо этого подходит к одной из бочек и поддевает толстую крышку. Он делает шаг назад, позволяя мне подойти, но даже с расстояния в несколько шагов я узнаю того, кто внутри.

И хотя кожа на его лице растворилась, обнажив мышцы и кости, я могу с уверенностью сказать, что это Димитрий.

А затем до меня доходит запах. Запах разлагающейся падали.

Я натягиваю маску на лицо и показываю пистолетом на Стефана, чтобы он накрыл бочку обратно.

Он делает это, быстро и умело, затем снимает защитную экипировку и аккуратно убирает все обратно в шкаф.

— Полагаю, ты захочешь осмотреть дом, чтобы убедиться, что Эвелины здесь нет?

Все идет слишком гладко, и мне это не нравится. Я отшвыриваю маску и говорю: — Повернись.

Когда он подчиняется, я хватаю его за воротник и тычу пистолетом ему в поясницу.

— Пойдешь впереди. Любой, кого мы встретим, получит пулю. Сделаешь какую-нибудь глупость – получишь пулю. Договорились?

— Договорились, — быстро соглашается Стефан. — За исключением того случая, если Астрид и Надя все еще здесь. В них стрелять не надо. Они очень милые.

Я не утруждаю себя вопросом, кто, блядь, такие Астрид и Надя. Я просто толкаю его вперед, качая головой.

Нам требуется время, чтобы обойти комнату за комнатой, потому что поместье огромное. Мы никого не встречаем, и я не вижу и не слышу ничего, что указывало бы на присутствие людей в доме. Когда мы входим в огромный белоснежный люкс, я останавливаю его на пороге и с удивлением смотрю на царящий там беспорядок.

Выглядит так, словно кто-то спустил с цепи бешеную росомаху.

Мы пробираемся сквозь разбитые вазы, перевернутые столы и стулья и уничтоженные произведения искусства, пока не заходим в ванную. В прилегающей гардеробной на полу валяются скомканные платья цвета драгоценных камней. В воздухе витает едва уловимый аромат жасмина.

Мою кожу покалывает от узнавания.

— Это была комната Эвы.

— Да. — Через мгновение Стефан добавляет: — Димитрий спал не здесь.

Думаю, он пытается меня утешить. Но то, что я чувствую, не утешит ничто на свете. При мысли о том, что Димитрий мог сделать с Эвой, к горлу подступает тошнота. О том, сколько часов он провел с ней наедине, удовлетворяя свои извращенные, порочные желания.

— Он тоже был ранен.

Голос Стефана вырывает меня из раздумий.

— Что? — грубо спрашиваю я.

— Димитрий. Когда они приехали, он был ранен в живот. Полагаю, это твоих рук дело? Перестрелка в квартире в Вене? В любом случае, он не хотел ехать в больницу, чтобы ему оказали помощь. Эва сказала, это потому, что он был параноиком и мнил себя богом. Она была права и в том, и в другом, но я хочу сказать, что не думаю…

Он с минуту подбирает слова, прежде чем продолжить.

— Рана быстро загноилась. Ему было очень больно.

То, что Стефан пытается вежливо мне донести, означает: он не думает, что Димитрий был физически способен на секс.

Я хватаю его за плечо, заставляя повернуться ко мне, и прижимаю ствол к его горлу. Мы примерно одного роста, так что стоим лицом к лицу.

— Что еще? — требую я.

Когда он вскидывает брови, я повышаю голос.

— Похоже, ты знал все, что здесь происходило. Что еще случилось?

Стефан внимательно изучает мое лицо. После паузы произносит: — Я командовал бесчисленным множеством людей. В бою, в бизнесе, в жизни. Я не встречал никого, кто был бы ей равен. А здесь произошло вот что: твоя женщина преподала мне урок выдержки в стрессовых ситуациях. Она научила меня поступать правильно, даже если это может стоить всего. Она показала мне, что такое настоящая стойкость.

— Иисус Христос, — мой голос дрожит. — Что, черт возьми, он с ней сделал?

— Ты не понимаешь, к чему я веду.

Я срываюсь и начинаю кричать.

— Тогда к чему ты, блядь, ведешь?

— Перестань переживать из-за того, что уже случилось, и сосредоточься на том, что важно.

Этот совет приводит меня в такую ярость, что я толкаю его к стене и знакомлю с силой своей левой руки, обхватив ею его горло.

Оскалив зубы, я рычу на него: — Хватит играть со мной в игры. Что бы мне ни нужно было знать, говори. Прямо сейчас, или видит Бог, ты не проживешь достаточно долго, чтобы сделать еще один вдох.

В качестве ответа Стефан просто бросает многозначительный взгляд вправо.

Я прослеживаю за его взглядом. Он смотрит на столешницу в ванной – длинную полосу сверкающего белого мрамора с двумя раковинами.

— Что? На что ты смотришь?

Он указывает на маленькую розовую картонную коробку у раковины рядом с нами. Она порвана с одного края. Из склеенных клапанов торчит сложенный лист белой бумаги.

— Что это за хуйня?

— Ох. Ты не читаешь по-польски?

Моя рука сильнее сжимает его горло.

Сдавленным голосом он хрипит: — Это тест на беременность.

Время останавливается. Мое сердце останавливается. Земля перестает вращаться.

Я отпускаю его, отступаю на несколько шагов, потом смотрю то на Стефана, то на маленькую розовую коробочку, опустив пистолет, и чувствую, как дрожит все мое тело.

Он кашляет, делает несколько судорожных вдохов, прочищает горло.

— Тест был положительным, если тебе интересно.

Его тон полон сарказма. Я бы его пристрелил, но я слишком потрясен, чтобы заставить себя нажать на спусковой крючок.

Беременна. Эва беременна… о боже.

Все наваливается на меня разом. Эмоции, воспоминания, меня бросает то в жар, то в холод, внезапное появилось почти непреодолимое желание разрыдаться. Стефан видит мою беспомощность и вздыхает.

— Ладно, крутой парень. Я собираюсь помочь тебе, но только потому, что знаю: она бы этого хотела.

Ошарашенный, я моргаю, глядя на него.

— Спроси меня, откуда я возвращался, когда ты остановил меня на дороге.

Я облизываю губы. Во рту так пересохло, что я не уверен, смогу ли говорить, но все же выдавливаю из себя: — Откуда ты возвращался?

Стефан улыбается.

— Забирал новые документы и паспорт для моей подруги, Тельмы Н. Дадли. Не знаю, куда она направляется, но я знаю имя, которое она будет использовать, чтобы туда добраться.

Тельма и Дадли. Наши фальшивые имена с Косумеля.

Кажется, я сейчас упаду в обморок.

Вместо этого я заключаю Стефана в медвежьи объятия, от которых хрустят ребра, и хрипло выдыхаю: — Спасибо. О боже. Спасибо тебе огромное.

Он хлопает меня по спине.

— Не за что. А теперь, пожалуйста, отпусти меня, если только тебе не нравится ощущать эрекцию другого мужчины на своем большом мускулистом бедре.

Я отстраняюсь от него, с затуманенными от слез глазами и широкой улыбкой.

— Брат, в данном случае, это того стоило бы. — Когда Стефан выгибает бровь, а в его зеленых глазах появляется озорной блеск, я подчеркиваю: — Почти.

Я выбегаю за дверь, а за спиной у меня слышится его смех.