СЕМНАДЦАТЬ

ЭВА

Пахан и его люди неторопливо входят в комнату, внося с собой запах дождя и мокрой шерсти, сигар и лосьона после бритья, а также тот неуловимый, резкий, темный феромон, который источают мужчины, ежедневно сталкивающиеся с насилием.

Я застыла на месте, онемев от шока и страха. За все годы, что я жила с Димитрием в России, Пахан ни разу его не навестил. А теперь он здесь? В Польше?

На нашей свадьбе?

Для Димитрия это такая же ошеломляющая неожиданность, как и для меня. Стоя рядом, он приглаживает волосы рукой – это его бессознательная привычка, когда он нервничает.

Пахан останавливается в нескольких шагах от нас и окидывает Димитрия непроницаемым взглядом; в уголках его губ играет легкая усмешка. Думаю, когда-то он был красив, но жизнь – и то количество смертей, которое он, очевидно, повидал, – сделали его черты грубыми и изрезанными морщинами. Очерствевшими, как вулканическая порода.

Но это ни на йоту не умаляет его невероятную властную ауру.

Он протягивает унизанную перстнями руку Димитрию, и тот почтительно склоняется и целует ее. Когда Димитрий выпрямляется, Пахан бросает на меня цепкий взгляд.

— Ты был занят, — скрытая угроза придает его словам остроту.

Разыгрывая спокойствие, Димитрий отвечает: — Я бы, конечно, пригласил вас, но мы воссоединились совсем недавно. Я планирую устроить праздник для всех примерно через месяц…

— Я не о твоей свадьбе.

Холодные слова Пахана заставляют Димитрия замолчать. Напряжение в комнате нарастает. Пахан делает паузу, а затем уже более непринужденным тоном говорит: — Представь мне свою невесту, Димитрий.

— Разумеется, — бормочет Димитрий, явно сбитый с толку. — Пахан, это Эвелина. Эвелина, это…

— Я знаю, кто вы.

Мое вмешательство заставляет Пахана удивленно вскинуть брови. Его взгляд становится острее.

— Вот как? — Затем он бросает своим людям: — Моя репутация опережает меня.

Все тихонько посмеиваются. Звук такой, будто гнездо гремучих змей трясет хвостами.

Я чувствую на себе обжигающе тяжелый взгляд Димитрия, требующий, чтобы я замолчала, иначе мне придется столкнуться с его гневом, но я уже почуяла азарт охоты и на всех парах несусь к добыче.

Потому что лиса, на которую здесь идет охота – это не я.

Поэтому я смотрю прямо на Пахана, когда произношу: — Да. Это вас Димитрий называет жирным идиотом.

Все мужчины в комнате замирают как вкопанные. Пахан смотрит мне в глаза, его легкая усмешка исчезает. Смотреть на него в ответ – все равно что заглядывать в бездну.

Позади меня священник издает сдавленный скулящий звук.

Рука Димитрия железной хваткой впивается мне в предплечье.

— Простите нас, Пахан, — шипит он. — Конечно же, это неправда. Ей нездоровится. Как видите, у нее травма головы.

Не обращая на него внимания, Пахан поворачивается к Стефану. Тот стоит на том же месте, где и был с тех пор, как мы вошли в комнату, чуть в стороне, но не безучастно, с горящими зелеными глазами.

— Это та женщина, о которой ты говорил? — интересуется Пахан с искренним недоумением.

Стефан кивает.

— Она слабоумная?

Вопрос вполне справедлив. Правда это или нет, но только полная идиотка – или человек, ищущий смерти, – осмелилась бы бросить такие слова в лицо крестному отцу мафии.

Или женщина, которой больше нечего терять.

Стефан переводит взгляд на меня. И тихо произносит: — Нет. У нее львиное сердце.

Димитрий резко переводит взгляд с меня на Стефана и обратно, мгновенно осознав, что не только у нас со Стефаном отношения более тесные, чем он думал, но и у Стефана с Паханом тоже.

Стефан – не просто телохранитель: он наемный шпион Пахана.

Ярость Димитрия ощутима, в нем бушует жажда кровавой мести, он жаждет скальпов и крови, но все, что он может, – это стоять, безмолвный и бессильный, и смотреть, как все рушится.

Пахан снова поворачивается ко мне, его густые брови сведены, а глаза прищурены.

— Львиное сердце, — задумчиво повторяет он, словно ему нравится, как это звучит. Он протягивает руку и проводит шершавым пальцем по моей щеке.

На мгновение меня охватывает ужас при мысли о том, что я стану переходящим трофеем от мафиозного принца к мафиозному королю. Но тут Пахан мягко спрашивает: — Скажи мне, красавица, что случилось с твоим лицом?

— Димитрий ударил меня рукояткой пистолета.

Оправдание Димитрия, адресованное боссу, звучит резко и молниеносно: — Я волен делать со своими женщинами все, что мне заблагорассудится.

Пахан легонько обхватывает мой подбородок и поворачивает мою голову из стороны в сторону, рассматривая меня, как драгоценный камень под лупой ювелира или дорогое произведение искусства, которое он подумывает купить.

— Да, — соглашается он, — но изуродовать такое лицо – все равно что бить кувалдой по «Давиду». — А затем обращается ко мне: — А сломанная рука?

— Димитрий столкнул меня с лестницы.

— Хм. Какое глупое обращение с таким сокровищем.

Пахан треплет меня за подбородок, как сделал бы дедушка, а затем бросает на Димитрия такой устрашающий взгляд, что я бы на его месте упала замертво.

— Что еще за глупости ты натворил, Димитрий?

Это ловушка, и Димитрий это знает. Его лицо белеет. Он открывает и закрывает рот, как рыба, хватающая воздух.

— Я… Я…

Воспользовавшись запинкой Димитрия, Пахан спокойно продолжает: — Что «я»? Я был нелоялен? Я присваивал деньги? Я привлек внимание полиции всеми теми трупами, которые так неуклюже разбросал повсюду?

— Нет…

— Нет? — повышает голос Пахан. — Полагаю, ты также не использовал украденные у меня деньги для покупки недвижимости по всей этой богом забытой стране через подставную компанию в попытке их спрятать?

Димитрий потеет. Его дыхание становится прерывистым.

Пахан делает шаг ближе.

— Но, наконец, что самое важное, я полагаю, ты не заключал сделку по продаже оружия, которая привлекла бы к России пристальное внимание, если бы это оружие было применено? Потому что, разумеется, тот, кто заключал эту сделку, должен был знать: в случае ядерного удара судмедэксперты смогут определить, где была создана боеголовка, независимо от того, откуда она была запущена.

Димитрий судорожно сглатывает, словно пытается проглотить собственный язык.

— И раз тот, кто заключил сделку, знал об этом, он также понимал, кого власти в России начнут проверять в первую очередь, учитывая мою определенную – как бы это сказать? – известность на международном черном рынке оружия. И в ходе моего расследования они бы обнаружили весьма интересные связи между мной и российскими военными, чего было бы вполне достаточно, чтобы вздернуть меня на виселице.

Пахан протягивает руку и поправляет лацканы пиджака Димитрия: разглаживает один, смахивает несуществующую пушинку с другого. И продолжает задумчивым, приятным тоном.

— Интересно, раз уж ты тут ни при чем, почему мы обнаружили боеголовку УР-100 в кузове обшитого свинцом тягача, который собирались разгрузить на грузовое судно в Оманском заливе? И почему и тягач, и грузовое судно – благодаря настойчивым уговорам многих людей, не буду утомлять тебя подробностями – были напрямую связаны с… тобой?

Димитрий стоит неподвижно, тяжело дыша, в ожидании удара, который, как он знает, вот-вот обрушится на него.

Пахан тихо произносит: — Ты пытался меня сместить.

Димитрий сдавленно выдыхает: — Я бы никогда не… — Но его слова прерывает резкий приказ Пахана.

— Взять его!

Все происходит так быстро, что напоминает пищевое безумие акул.

Вот Димитрий стоит рядом со мной, а в следующее мгновение его окружает толпа хищников, которые с криками и воплями утаскивают его в другую комнату. Крики ненадолго стихают, а затем их заглушают выстрелы.

Три выстрела, если быть точной.

При каждом из них священник вздрагивает и издает писк ужаса.

Через минуту люди Пахана неторопливо возвращаются в комнату, словно идут с пикника. Массивные и зловещие, они выстраиваются в ряд позади Пахана.

Затем все смотрят на меня.

Включая Пахана, который сцепляет руки на животе и произносит: — Ну, а что мы будем делать с тобой?

Не выдержав напряжения, священник пользуется возможностью и падает в обморок. Он оседает на пол и лежит неподвижно – а может, и вовсе мертвый.

Пожалуй, новость о том, что пропавшая ядерная боеголовка находится у Пахана, ошеломляет меня даже больше, чем внезапная кончина Димитрия. И судя по его убеждению, что в случае ее применения все стрелки укажут на него, похоже, боеголовка так и останется пропавшей.

Так что есть и положительный момент. Даже если мне сейчас снесут пол-лица, Венесуэла никогда не получит свое оружие, а миллионы жителей Флориды продолжат мирно жить в условиях высокой влажности и загорать.

Словно издалека, я слышу свой собственный голос: — Вы отпустите меня, и я буду жить своей жизнью.

Людям Пахана это кажется забавным. Они посмеиваются, обмениваясь многозначительными взглядами и качая головами. Но Пахан просто смотрит на меня.

— И с чего бы мне это делать, красавица? Ради чего тебе жить?

То ли это кот, играющий с игрушкой, то ли он действительно взвешивает мою судьбу. Размышляет.

Я слишком много знаю. Слишком много видела собственными глазами, включая эту казнь в день свадьбы. Он думает, что у меня наверняка есть уйма компромата, которым я могла бы поделиться с полицией, если бы захотела.

Поэтому, что бы я сейчас ни сказала, мои слова должны быть достаточно убедительными, чтобы чаша весов склонилась в мою сторону.

В голове всплывает нелепая, но важная сцена из фильма «Принцесса-невеста». Фильма, который мы с Назом часто цитировали друг другу, – сказки о мальчике, который так сильно любил девушку, что сумел вымолить у пирата, желавшего его убить, два слова. Два простых слова, которые повернули колесо судьбы в другую сторону. Два простых слова правды.

Со слезами на глазах я шепчу: — Истинная любовь.

Лицо Пахана кривится. Он снова поворачивается к Стефану: — Она точно идиотка.

— Нет. — Стефан делает шаг вперед и встает рядом со мной. Он смотрит на Пахана с уважением, но без тени страха. — Она беременна, — говорит он. — Это не ребенок Димитрия.

По группе мужчин пробегает ропот удивления.

— Димитрий убил отца ребенка, — продолжает Стефан. — В Вене, та история с квартирой. А затем он похитил ее и привез сюда.

На суровом лице Пахана проступает понимание. Очевидно, он уже знал о том, что произошло в Вене, но только сейчас понял почему.

Последующая тишина становится самой долгой в моей жизни. Я вижу, как в голове у Пахана крутятся мысли, вижу, как его люди с нетерпением ждут, когда все закончится и они избавятся от беременной женщины, чтобы поскорее отправиться на ранний ужин.

Когда молчание затягивается слишком надолго, Стефан произносит: — Я поручусь за нее.

Это заявление вызывает недоверчивое моргание у всех, кроме Пахана, который начал смотреть на меня с выражением – если не откровенного восхищения моим умом, то хотя бы чуть менее презрительным.

— Я тоже, — раздается робкий голос из-за спин мужчин.

Все оборачиваются. Астрид, седовласая кухарка, стоит в коридоре рядом с немой служанкой, имя которой мне никто не назвал. Они в ужасе прижимаются друг к другу, зная, кто эти люди и что они только что натворили, но стоят прямо, вздернув дрожащие подбородки.

Их храбрость поражает меня.

Немая служанка, быстро двигая пальцами, что-то говорит на языке жестов Астрид, которая переводит: — Надя тоже поручится. — Она указывает на меня. — Эта женщина была жертвой Димитрия, а не его соучастницей, и она была добра к нам обеим.

Один из людей Пахана закатывает глаза: — Служанки не могут ни за кого поручаться.

— И я не жертва, — говорю я слишком громко.

Все снова поворачиваются ко мне, но я обращаюсь только к Пахану в последней, отчаянной попытке спасти себя и своего ребенка.

Я сама стану своим чертовым рыцарем в сияющих доспехах.

— По крайней мере, не буду ею, если вы меня отпустите. Если я заплачу кровью за грехи Димитрия, то превращусь именно в жертву. Этого он для меня и хотел, такой он пытался меня сделать. Он пытался отнять у меня все. Мой голос. Мою свободу. Мое самоуважение. Он хотел, чтобы я пресмыкалась перед ним, боготворила его, а я не стала. Но если вы… если вы решите…

Я замолкаю на мгновение, чтобы сделать судорожный вдох, прежде чем продолжить.

— Если вы решите, что я… что мы… должны умереть вместе с ним, тогда он победил. — Мой голос становится жестким от ненависти. — А этот жалкий ублюдок не заслуживает победы хоть в чем-то.

За то мгновение до того, как Пахан улыбается, рождаются, умирают и возрождаются из пепла целые вселенные. Затем он усмехается. — Жаль, что ты не мужчина. Мне бы пригодился такой человек в моих рядах.

Что ж, если говорить о комплиментах от крестных отцов мафии, то это самый экстравагантный из них.

Пахан становится серьезным, выпрямляясь во весь свой внушительный рост.

— Назови свое полное имя.

— Петрова Эвелина Николаевна.

Я не колеблюсь, боясь, что любая заминка будет воспринята как неуважение. И хотя прошли годы с тех пор, как я кому-либо называла свою настоящую фамилию – мне так долго приходилось использовать фамилию Димитрия, – это звучит совершенно естественно. Сладкое освобождение от оков, как когда змея сбрасывает кожу.

— Откуда твои родные?

— Кириши. — Я все еще не колеблюсь, хотя понятия не имею, к чему он клонит.

Он кивает, проводя рукой по бороде.

— Бывал я в Киришах. Ну и дыра.

— Да. Моя семья была бедной.

Он пренебрежительно отмахивается от этого факта из моей биографии.

— Плевать. Моя тоже. Бедность отделяет сильных от слабых. Если сможешь ее пережить, тебя не сломить. Твои родители живы?

— Нет. Они оба умерли.

— Значит, твоего отца звали Николай Петров. А мать?

Это становится все более странным, но я знаю, что у этого есть цель, которая скоро прояснится.

— София.

Он какое-то время задумчиво рассматривает меня в тишине, поглаживая бороду. А затем кивает сам себе, словно приняв решение.

— Хорошо, Эвелина Петрова, маленькая красавица с львиным сердцем. Иди и живи своей жизнью. Но я знаю твое лицо и пару фактов о тебе. Теперь я смогу выяснить о тебе все что угодно.

Он делает паузу, чтобы я осознала сказанное. Я стою неподвижно и жду, не смея вздохнуть.

— Уезжай из Польши. Не возвращайся в Россию. Не связывайся ни с кем, кого ты знала до этой минуты. Твое прошлое мертво. — Его взгляд тяжелеет. — И чтобы я больше никогда о тебе не слышал, даже шепотом. Ты испаришься, иначе я забуду, что сегодня был в хорошем настроении. Поняла?

Это угроза, и не такая уж завуалированная. Если он в шутку приказывает убивать своих людей, страшно представить, на что он способен в гневе.

— Да, — шепчу я, отчаянно пытаясь не упасть в обморок. — Спасибо, Пахан.

Он снова треплет меня за подбородок. Мне кажется, ему нравится контраст между этим домашним, дедовским жестом и тем, кем он является на самом деле.

— Все в этом доме принадлежит мне, но эти драгоценности можешь оставить себе, — добавляет он, глядя на мое колье. — Уверен, они помогут тебе добраться туда, куда ты захочешь. Стефан, займись телом.

— С удовольствием, сэр.

Пахан разворачивается и выходит, уводя за собой всех своих людей.

Я уезжаю из поместья в тех же джинсах и футболке, в которых приехала.

Обувь на мне новая, взятая из гардеробной моей комнаты – пара мокасин из мягчайшей кожи, покупка которых Димитрием, несомненно, была верхом иронии, ведь он никогда не позволял мне водить машину. Все остальное я оставила нетронутым, согласно указаниям Пахана.

Сомневаюсь, что у него была опись имущества в этом доме, но мало ли, а я не собираюсь рисковать. Отныне мне нужно думать не только о собственной безопасности.

Когда Стефан заканчивает делать что-то с телом Димитрия и заходит ко мне в комнату, чтобы предложить подвезти меня в город, ни Астрид, ни Нади, ни кого-либо из персонала не оказывается рядом.

— В город? — растерянно повторяю я.

Он бросает взгляд на бриллианты, все еще сверкающие на моей шее.

— Тебе нужно сдать их в ломбард и получить наличные. Я знаю одно место.

Когда мы проходим мимо столовой, то видим, что весь пропавший персонал собрался вокруг длинного мраморного стола и торопливо поглощает банкетную еду. На буфете стоит многоярусный торт, украшенный сахарными цветами, к которому никто не притронулся.

Наверное, не стоит есть свадебный торт, если жениха застрелили в середине церемонии.

Все замирают и на мгновение смотрят на меня. А затем кто-то тихо произносит: — Geh mit Gott.

Иди с Богом.

Это Астрид, стоящая в конце стола рядом с Надей, которая прикладывает руку к сердцу и кивает, присоединяясь к пожеланию.

Я не хочу плакать, но ничего не могу с собой поделать. Слезы уже наворачиваются на глаза, застилают их и стекают по щекам. По-немецки я говорю ей: — И вы тоже, мой друг. И вы тоже.

Затем Стефан тянет меня за руку, и мы выходим навстречу буре.

Всю дорогу до города мы едем молча. Говорить не о чем. Скупщик Стефана дает мне хорошую цену за бриллианты, так что мне не придется беспокоиться о деньгах еще долго после того, как я пройду весь курс терапии, который мне понадобится.

Потом мы снова садимся в машину, дождь громко стучит по крыше, и у меня начинается истерика, от которой перед глазами темнеет, как в вечернем небе.

— Куда теперь? — спрашивает Стефан, вставляя ключ в зажигание.

— Я… Я не знаю. Мне некуда идти.

Я хочу узнать, что случилось с Назом после того, как полиция нашла его в Вене, что сделают с его телом, где он будет похоронен. Я хочу позвонить Табби и Коннору и поплакать вместе с ними, поблагодарить их за все, что они для нас сделали, рассказать, что произошло и почему. И Киллиану тоже. Он пытался нам помочь, хоть и заставлял Наза рвать на себе волосы от бешенства.

Я отчаянно, просто до безумия хочу нормально попрощаться, но знаю: если я это сделаю, то рискую, что Пахан все узнает.

«Ты испаришься, — сказал он. — Не связывайся ни с кем, кого ты знала до этой минуты».

У него повсюду есть глаза и уши. О России не может быть и речи, но если я вернусь в Вену, чтобы навести справки о Назе, об этом наверняка кто-нибудь узнает. В Вене были свидетели. Все эти соседи, которые собирались в кучки и перешептывались, глядя, как меня заталкивают в фургон.

Полиция будет искать эту женщину. Они будут искать меня.

Так что Вена тоже отпадает… и прощание, с сожалением осознаю я.

Потому что велика вероятность, что Пахан сделает так, что все, с кем я могу связаться, тоже исчезнут. В Братве не терпят незавершенных дел. Незавершенные дела – это петля.

А Стефан за меня поручился, так что его шея тоже оказалась бы в петле.

Стефан протягивает руку и касается моей ноги. Я вздрагиваю, вырванная из своих мыслей, и смотрю на него.

— Поезжай туда, где будешь счастлива, — мягко говорит он с теплотой во взгляде. — Куда-нибудь, где тепло, может быть. Где красиво. Расти своего ребенка и не оглядывайся назад. Не сожалей ни о чем. Прошлое может стать тюрьмой, только если ты сама ему это позволишь.

Я сжимаю его грубую руку и тяжело вздыхаю, пытаясь подобрать слова, чтобы выразить все терзающие меня чувства. Шок и восторг, неверие и печаль, боль, ярость и опустошающее, выматывающее душу горе. Я – клубок противоречий, и все это бурлит в слишком тесном пространстве.

— Я хочу поблагодарить тебя, — нерешительно начинаю я, не уверенная, смогу ли найти нужные слова для чего-то настолько огромного. — За то, что ты для меня сделал. За то, что так за меня поручился. Я… Я думаю, если бы ты этого не сделал, я бы здесь не сидела. Думаю, я обязана тебе жизнью.

Нашими жизнями. Я все еще не могу собраться с мыслями, чтобы произнести это вслух.

Он сжимает мою руку.

— Ты пыталась защитить Влада. Я больше не знаю никого, у кого хватило бы на это смелости. Даже у меня. — Он опускает взгляд на наши сцепленные руки, его лицо искажается от стыда.

Слыша, с какой нежностью этот огромный, опасный мужчина произносит имя Влада, видя, как он явно корит себя за то, что не спас его, а возможно и за то, что так и не сказал ему о своих чувствах, пока не стало слишком поздно, мне снова хочется плакать. Я сердито вытираю слезящиеся глаза, гадая, сколько лет пройдет, прежде чем они высохнут.

— Я рада, что тебе удалось связаться с Киллианом и достать для Пахана информацию о боеголовке.

— Я с ним не связывался. Я пытался дозвониться до него шесть раз, но попадал только на автоответчик. Оставлял сообщения, но он так и не перезвонил.

«Ошеломлена» – слишком слабое слово для того чувства, которое меня охватывает.

— Но как тогда узнал Пахан?

— Понятия не имею. О подставной компании ему тоже сказал не я, но у кого-то явно были веские доказательства и того, и другого. — Он пожимает плечами. — У Пахана есть свои способы выяснять все самому.

Почему Киллиан не ответил на звонок Стефана? В этом нет никакого смысла. Он хотел заполучить эту боеголовку так же сильно, как и все остальные. Может, это была Табби? Она способна раскопать что угодно о ком угодно, но откуда ей было знать, что нужно предупредить Пахана? Откуда ей было знать, что Димитрий заполучил боеголовку без его разрешения?

Я не понимаю, что произошло, какие обстоятельства к этому привели, но объяснение Стефана должно быть верным. У Пахана свои методы. Он не просто так стал самым могущественным человеком в России.

Тут меня осеняет еще одна мысль, сказанная Стефаном, и я вдруг понимаю, куда хочу поехать.

Куда-нибудь, где тепло. Где красиво. Где я смогу оставить прошлое позади.

Я знаю только одно такое место. Место, где я оставляла свое прошлое на один краткий, прекрасный миг.

Единственное место в мире, где я когда-либо была по-настоящему счастлива.

Я смотрю в лобовое стекло на бушующую непогоду и обещаю себе, что когда-нибудь я узнаю, где похоронен Наз. Когда наша дочь подрастет и сможет выслушать эту историю, я расскажу ей об отце – добром, умном и чертовски смешном отце – и отвезу ее на его могилу.

Но пока мне предстоит исчезнуть.

И я точно знаю, куда я поеду, чтобы это сделать.

Я снова поворачиваюсь к Стефану.

— Ты случайно не знаешь никого, кто мог бы в кратчайшие сроки сделать мне фальшивые документы и паспорт?

В ответ он прибавляет газу и улыбается.