ШЕСТНАДЦАТЬ

ЭВА

Наступает утро. Вместе с ним приходит тошнота, и я, шатаясь, бреду в ванную, чтобы склониться над унитазом в приступах рвоты.

И снова. И снова.

Это больше, чем просто токсикоз. Это еще и тоска в сердце. Болезнь души. Я больна до мозга костей.

День начался со зловещего предзнаменования – грозы. Зловещего, но уместного. Я стою у окна и смотрю на грозовое небо. Свинцово-серые тучи нависают над землей и проливаются дождем. Время от времени вспыхивают зигзагообразные белые молнии. От раскатов грома дребезжат окна. В воздухе пахнет дождем и озоном.

А также витает что-то еще, но я не могу понять, что именно. Что-то напряженное. Настороженное. Я чувствую это под покровом своего страха, чувствую, как оно окружает меня со всех сторон, – что-то темное, напряженное и полное предвкушения, как затаенный вздох.

Оно читается в бегающих глазах Стефана, когда он впускает ко мне горничную. В ее рассеянных движениях, в легкой дрожи ее рук, когда она помогает мне вымыться и одеться. Оно кроется в поджатых губах и нахмуренных бровях дородной седовласой женщины, которая привозит мне завтрак на тележке, застеленной белым льном и украшенной белой розой на длинном стебле. Она едва удостаивает взглядом тот погром, который я устроила в комнате.

Когда я говорю ей спасибо, она тихо отвечает по-немецки, не поднимая глаз: — Пожалуйста, мадам.

Я узнаю ее голос. Это Астрид, та самая, что говорила по телефону. Дружелюбная посудомойка, которая сегодня не так уж дружелюбна.

Ее манера поведения предостерегает меня от светской болтовни. Что бы ни напугало персонал, это вызывает у меня любопытство, но у меня столько других проблем, о которых нужно подумать, что я не придаю этому значения.

Через несколько часов после того, как мой нетронутый завтрак уносят, начинают прибывать фургоны.

Я вижу их издалека: они медленно едут по главной подъездной дороге, словно похоронная процессия, с включенными фарами. Из моего окна открывается плохой обзор, и я могу видеть только часть широкой лужайки и мощеной подъездной дороги, но когда фургоны поворачивают за угол и скрываются из виду, я замечаю логотипы компаний на их бортах.

Все слова на польском, их невозможно разобрать.

Kwiaty. Ciasto. Żywnościowy.²

Даже в таком виде они внушают мне ужас.

Проходят часы. Никто не приходит. Буря усиливается, дождь барабанит по окнам, деревья гнутся под порывами ветра. День клонится к закату, становится темнее. У меня такое чувство, что я потерялась во времени, что обо мне забыли, что я застряла в своей разрушенной тюрьме в каком-то заброшенном уголке мира.

А потом меня снова находят.

Я вздрагиваю от стука костяшек пальцев в дверь. До этого я расхаживала перед окнами, погруженная в свои мысли, но теперь резко оборачиваюсь, сердце бешено колотится.

— Да?

Стефан отпирает двери и распахивает их. Входят две женщины, которых я никогда раньше не видела. Они молоды, стройны, одеты в черное, накрашены и сильно надушены. У обеих в руках одинаковые белые пластиковые коробки – из тех, что рыбаки используют для хранения приманки.

Стефан несет длинный белый чехол для одежды, маленький блестящий синий картонный пакет с ручками из шелковой ленты и прямоугольную шкатулку из черного бархата размером с книгу в твердом переплете. Он пристально смотрит на меня, затем перекидывает чехол через спинку ближайшего стула, ставит шкатулку и синий пакет на приставной столик и уходит, не оглядываясь.

Я знаю, что мне не померещилось, как напряженно он расправил плечи и впился в меня взглядом. И нарастающая паника – тоже не плод моего воображения.

Я точно знаю, что лежит в этом громоздком белом чехле для одежды. Специально сшитое платье с метрами шелка, кружев и унижения.

Девушки начинают щебетать. На польском.

— Я не понимаю, — говорю я, качая головой.

Они переглядываются, а затем жестами и легкими толчками заставляют меня сесть на край кровати. Та, что с черными волосами, собранными в низкий пучок, открывает свой ящик, демонстрируя содержимое: множество разноцветных тюбиков, флаконов, кисточек и пудр. Другая начинает расчесывать мне волосы.

Я сижу, чувствуя пульсацию внизу живота, и тяжело дышу, пока девушки занимаются моим преображением.

Когда они заканчивают, брюнетка с пучком подносит к моему лицу зеркальце. Я чуть не смеюсь, но меня охватывает смятение. Я так напудрена и нарумянена, что едва себя узнаю: глаза подведены, на щеках театральные румяна, а скулы подчеркнуты. Мои красные губы – кровавая полоса на лице, неестественно яркая на фоне бледной кожи. Я выгляжу как типичная уличная проститутка XIX века из переулков Монмартра – сплошь краски и отчаяние.

Они неплохо замаскировали синяки вокруг швов под моим глазом, но с отеком и швами, как у Франкенштейна, из черных ниток, сморщенных и неровных, ничего не поделаешь. Это была небрежная работа, и теперь останется уродливый шрам.

Еще один в мою растущую коллекцию.

Они уходят, и Стефан впускает горничную, чтобы та помогла мне с платьем. На этот раз он на меня не смотрит.

Когда горничная расстегивает чехол, он взрывается белой пеной, извергая из своих недр роскошные ткани. Сгорая от ненависти и отвращения, я смотрю на платье и подходящую к нему фату, усилием воли заставляя себя не разорвать их в клочья зубами.

Горничная какое-то время стоит с полным жалости взглядом, заламывая руки.

— Все в порядке, — говорю я ей самую грандиозную ложь в своей жизни. — Давай просто покончим с этим.

Я понимаю, что сказала Владу в точности то же самое. Наверное, это станет моим новым девизом: Давай просто покончим с этим. Давай сделаем эту ужасную вещь, чтобы я могла перейти ко всем остальным ужасным вещам, которые ждут меня на очереди.

Под раскаты грома, сотрясающие свинцовое небо, я надеваю свадебное платье. Вспыхивают молнии. Дождь стекает по окнам, как слезы. Наконец все готово, и я стою перед зеркалом в ванной, глядя на свое отражение с таким отвращением и ужасом, что несколько долгих минут не могу вымолвить ни слова.

То, что я выхожу замуж за Димитрия, а не за Наза – это святотатство.

Это настолько неправильно, что этому даже нет названия.

Горничная приносит синий пакет, который оставил Стефан, и черную бархатную коробочку. Из пакета на свет появляется пара элегантных босоножек на ремешках, на высоком каблуке, расшитых кристаллами. Как Димитрий рассчитывает, что я буду в них ходить, ума не приложу, учитывая плачевное состояние моих ног. Сомневаюсь, что вообще смогу удержать равновесие.

В черной бархатной коробочке обнаруживается потрясающее бриллиантовое колье и серьги к нему. Драгоценные камни сверкают ледяным блеском, пока горничная застегивает колье на моей шее. Я смотрю на их переливающуюся красоту и не чувствую абсолютно ничего.

Значит, вот что такое ад. Гром, молнии, дождь из слез, шелка и бриллиантов, а также дьявол, который ждет, чтобы увести вас в погибель.

— Я думала, здесь будет жарче, — размышляю я вслух, рассеянно касаясь крупного камня, уютно устроившегося в ложбинке на моей шее.

Горничная странно на меня смотрит. Я не утруждаю себя объяснениями.

Входит еще одна служанка и вручает мне букет белых роз.

А потом приходит время начинать.

Стефан ведет меня по прохладным тихим коридорам особняка, идя впереди, как распорядитель. Или, точнее, как тюремный надзиратель. Он переоделся в костюм с галстуком, оба предмета одежды – мрачно-черные, как траурные, и это кажется мне до смешного нелепым.

Я бреду за ним, убитая горем, в какой-то приглушенной истерике, которая грозит вырваться наружу, стоит мне сделать слишком глубокий вдох.

Крики застряли у меня в горле. Букет дрожит в руках. С каждым шагом я рассыпаюсь на части все сильнее.

Поскольку моя спина – сплошное кровавое месиво, служанка использовала целый рулон марли, чтобы кровь не проступала сквозь шелк, хотя теперь я думаю, что лучше бы она этого не делала. По крайней мере, так было бы честнее. Пусть все видят, во что меня превратил Димитрий. Я – открытая рана. Глупая птичка, которая осмелилась вылететь из клетки и разбилась вдребезги.

«Ты не сломлена. Ты просто согнулась».

Табби сказала мне это много лет назад, и я этого никогда не забуду. Наверное, она бы передумала, если бы увидела меня сейчас.

Мы сворачиваем за угол, и перед нами открывается гостиная. Комната до отказа заставлена вазами со свежими белыми лилиями из Касабланки, и от их приторно-сладкого аромата у меня чуть не кружится голова. Если бы в моем желудке что-то было, оно бы снова появилось и испачкало полированный деревянный пол.

Я замираю, увидев Димитрия у камина, разговаривающего со священником.

Димитрий тоже одет во все черное, как и Стефан, но, в отличие от Стефана, он тяжело опирается на трость. При виде этой трости у меня душа уходит в пятки. Должно быть, он серьезно ранен, раз позволяет себе появляться на людях в таком состоянии.

Он точно серьезно ранен.

Я вспоминаю, как выглядел его живот вчера, когда его осматривал врач, – отвратительные пятна, похожие на голубой сыр, вокруг раны, – и испытываю такой острый прилив радости, что с моих губ срывается вздох облегчения.

Его пулевое ранение воспалилось. Может, и рана на шее тоже. Если он не принимает нужные антибиотики, или принимает их недостаточно… он может умереть.

А Димитрий – именно такой высокомерный человек, который будет настаивать, что ему вообще не нужны антибиотики. В конце концов, боги могут сами залечивать свои раны.

Услышав мой вздох, он оборачивается, и в этот момент моя душа едва не выпрыгивает из тела от страха.

Левая сторона его лица, по которой я ударила кочергой, опухла и приобрела ярко-фиолетово-синий оттенок. Горло над жестким воротничком рубашки тоже выглядит как-то неестественно, словно опухшее. Повязка, закрывающая место, куда я его ударила, – это маленький белый антисептический квадратик на фоне того, что выглядит как очень серьезная проблема.

Действительно, очень серьезная проблема.

Во внезапно повисшей тишине мой смех звучит слишком громко.

— Рад видеть тебя в таком приподнятом настроении, — говорит Димитрий, сверля меня убийственным взглядом и стиснув зубы. — Тащи сюда свою задницу.

Он говорит с трудом, слова звучат невнятно. Должно быть, у него распух язык. Надеюсь, его мозг тоже распухнет и вытечет через ушные каналы.

Я медленно подхожу к нему, скромно опустив глаза. Смех был ошибкой, но я ничего не могла с собой поделать. Теперь мне нужно быть осторожнее. Даже ослабленные, высшие хищники смертельно опасны.

Когда я подхожу достаточно близко, он хватает меня за руку, притягивает к себе и обнюхивает мою шею, как волк.

— Как тебе свадебный подарок? — Он кивает, указывая на бриллианты у меня на шее.

— Очень красивый, — отвечаю я, все так же не поднимая глаз. А потом, как ни в чем не бывало, как будто это не я виновата в его синяках и ссадинах, невинно спрашиваю: — Тебе нездоровится?

Он издает какое-то звериное, пренебрежительное рычание: — Врач говорит, что я неправильно принимаю инсулин. Да что этот придурок понимает?

Да, я полагаю, что после окончания медицинского вуза доктор совершенно не понимает, как устроено человеческое тело.

Димитрий так и не смирился с диагнозом «диабет», хотя болеет уже столько, сколько я его знаю. Раньше я делала ему ежедневные инъекции. Интересно, кто делал это в мое отсутствие.

Интересно, делал ли это кто-нибудь вообще.

Милосердный Боже на небесах, надеюсь, что нет.

Не вдаваясь в подробности своего состояния, Димитрий поворачивается к священнику, протягивает ему два золотых кольца и говорит: — Давайте начнем.

Кровь в моих венах превращается в кислоту, и паника с новой силой обрушивается на меня, разрушая краткий миг спокойствия. Это неправильно, все неправильно на многих уровнях. Этого не может быть. Я в кошмаре, в ужасном кошмаре, и все, что мне нужно, – это проснуться.

Проснись!

Священник, седобородый старик в фиолетово-золотом вышитом облачении с искусно выполненным золотым нательным крестом, свисающим до середины его тонкой груди, с тревогой смотрит на меня. Однако он понимает, что лучше не упоминать о моей внешности, и быстро оглядывает комнату, словно ища поддержки.

— А свидетели?

Стефан делает шаг вперед и прочищает горло.

Священник хмурит брови: — Только один?

Медленный раздраженный выдох Димитрия не оставляет места для споров о количестве свидетелей.

Понимая, что это не обычная свадебная церемония и что мы с Димитрием не совсем жених и невеста, священник изо всех сил старается сделать вид, что все идет по плану.

«Да-да, каждый день я соединяю узами брака двух людей, которые выглядят так, будто чудом выжили в автокатастрофе, без друзей и родственников, а истерика невесты окутывает комнату, словно туман. Просто еще один день на службе Господу».

Священник начинает с того, что благословляет кольца, читает над ними молитву и произносит слова о нашем обручении, а я стою, тяжело дыша, с побелевшим лицом и наворачивающимися на глаза слезами. Меня накрывает волна, приливная волна отчаяния, которая грозит увлечь меня за собой в холодный поток и держать там, пока я не захлебнусь.

Священник произносит: — Небесный Отец, благослови эти кольца и этот союз своим священным благословением. Да пребудешь Ты с этой парой во все дни их жизни, ибо Ты – сила, освящающая все сущее.

Он осеняет нас крестным знамением, затем протягивает руку, ожидая, что я вложу в нее свою правую руку, чтобы он надел кольцо на мой безымянный палец.

На традиционном православном венчании именно священник надевает кольца на руки паре во время обручения. Это первая часть церемонии, за которой следуют венчание, зажжение свечей, совместное причастие, молитвы и благословения. Церемония очень сложная и строго регламентированная, наполненная символизмом и древними традициями, но, судя по всему, мы проводим ее в упрощенном варианте, потому что священник пропустил ту часть, где все присутствующие должны заявить, что пришли добровольно, без принуждения или предварительных обязательств, чтобы соединиться перед лицом Господа. И никаких свечей, венков и кубков.

Я чувствую, что Димитрий наблюдает за мной. Я чувствую это, когда мое сердце замирает и начинает биться чаще, и я чувствую тот самый момент, когда оно разбивается вдребезги.

Я протягиваю руку навстречу руке священника, и она дрожит.

Наз. Я люблю тебя. Я буду любить тебя до своего последнего вздоха.

— О, — раздается позади нас низкий голос на русском. — Надеюсь, мы вас не отвлекаем.

Мы оборачиваемся и видим группу мужчин, стоящих у входа в комнату.

Все они крупные, внушительные, хорошо одетые, в дорогих костюмах, с накинутыми на широкие плечи пальто из тонкой шерсти. Все они крепкие, бородатые, на вид от сорока до шестидесяти лет, и от них исходит опасная аура власти.

Мужчина, стоящий во главе группы, – тот самый, кто заговорил с нами. Он снова произносит эти слова тем же глубоким, как виски, голосом, непринужденно, но сверкая черными глазами.

— Мое приглашение, должно быть, затерялось на почте.

Он самый старший из них и, несомненно, самый авторитетный. Его рыжеватая борода пронизана сединой. Он может пригвоздить вас к стене одним лишь взглядом. На каждом его суставе есть татуировка: черепа, буквы, цветы.

Я уже где-то видела такие же татуировки, но не могу вспомнить где. Я слишком напугана.

— Пахан, — говорит Димитрий удивленным и совсем не радостным голосом. Затем он сглатывает.

Сглатывает.

Позади нас священник издает звук, как будто только что испачкал свое расшитое нижнее белье.

И это действительно правильная реакция, когда на вашей свадьбе неожиданно появляется крестный отец русской мафии со всеми своими приближенными.