ПЯТНАДЦАТЬ

ЭВА

Глаза Димитрия расширяются. По моей руке течет теплая жидкость – это его кровь.

Он отшатывается, хватаясь за горло и издавая жуткие булькающие звуки. Его лицо искажено от ужаса.

Как только он меня отпускает, я неуклюже отползаю в сторону, падаю со стола и скатываюсь на пол. Я хватаю пистолет, встаю и оборачиваюсь.

Невероятно, но Димитрий тоже все еще на ногах.

Слегка пошатываясь, бледный как полотно, с оскаленными зубами, он сверлит меня взглядом выпученных от ярости льдисто-голубых глаз. Он смыкает пальцы вокруг ножа для бумаг и медленно вытягивает его из своей плоти. Отшвырнув его в сторону, он зажимает рукой фонтанирующую рану.

Его обнаженная грудь, покрытая кровью, тяжело вздымается, но он не падает.

Он не падает.

С бешено колотящимся сердцем я вскидываю пистолет и целюсь прямо в центр его груди. Мой палец ложится на спусковой крючок…

— Стой!

Я оборачиваюсь и как раз вовремя замечаю, что в комнату врываются охранники Димитрия. Тот, кто кричал, стоит впереди, направив на меня винтовку. Остальные быстро следуют его примеру.

Мозг взрывается от паники. Если я выстрелю в Димитрия, через пару секунд буду мертва. А если не выстрелю…

То буду молить о смерти.

Ребенок, Эва! Подумай о ребенке! Что, если ты беременна? Тебе нельзя умирать!

Наступает звенящая тишина, от которой по коже бегут мурашки, а затем Димитрий набрасывается на меня и вырывает пистолет из рук. Он бьет меня по лицу с такой силой, что я падаю.

Я валюсь на пол, сломанная рука подо мной, весь мой вес на ней. Я кричу, выгибаясь от боли, но не могу откатиться, потому что Димитрий с силой бьет ногой по внутренней стороне моего бедра. Я кричу и дергаюсь, пока не вижу, что он поднимает пистолет и целится мне в живот.

Чисто инстинктивно я прикрываю живот здоровой рукой и сворачиваюсь калачиком, чтобы защитить его, крича: — Нет!

Димитрий сильнее вдавливает ногу. Он кашляет, издавая влажный, отвратительный звук. Мне на лицо брызжет кровь. Когда я поднимаю на него взгляд, он держит пистолет в одной руке, а другую прижимает к своему горлу.

Он должен истекать кровью сильнее! Он не должен стоять! Как он вообще держится на ногах?

Хаос в моих мыслях рассеивается, когда Димитрий прищуривается. И переводит взгляд на мой живот.

Я осознаю свою ошибку, но слишком поздно. Он уже убирает ногу и отступает на шаг, чтобы прицелиться в то самое место, которое я так рьяно бросилась защищать мгновение назад.

Я вскидываю руку и снова кричу: — Нет!

А затем вижу, как в глазах этого чудовища загорается понимание.

Он моргает, и ярость сменяется чем-то гораздо более пугающим. Он переводит взгляд с моего живота на лицо и обратно, а потом начинает смеяться. Это удушливый, хриплый смех, словно из ночного кошмара. На самом деле это не смех, а жуткое бульканье, прерываемое влажными хрипами. Он скалит окровавленные зубы.

Димитрий знает.

Один из охранников кричит в коридор, зовя врача. Остальные медленно приближаются, пока не окружают меня. Не опуская пистолет, направленный мне в живот, Димитрий тяжело опускается в кресло напротив меня, вспотевший и взъерошенный, с горящими от радости глазами.

Сцепив зубы, он с трудом выдавливает из себя слова, и его голос звучит как отвратительное болотное кваканье, пропитанное кровью.

— Ты беременна.

Я в панике забиваюсь в угол, дрожа от ужаса, сердце готово выпрыгнуть из груди.

Когда я не отвечаю, он кивает сам себе и снова начинает свой жуткий утробный смех, его плечи трясутся от веселья, пока он не начинает кашлять. Он поворачивает голову и выплевывает на ковер кровь.

В комнату спешно входит врач Димитрия. Растолкав охранников, он приближается к своему хозяину с возгласами шока, уговаривая его откинуться на спинку, чтобы осмотреть рану.

В кабинете воцаряется тишина, все следят за тем, как доктор осматривает Димитрия. Все оружие в комнате направлено на меня. Я вжимаюсь в пол, содрогаясь от страха, пока Димитрия заставляют открыть рот. Доктор осторожно ощупывает все внутри, приподнимает язык, пальпирует шею и сокрушенно цокает.

Все это время Димитрий не сводит с меня взгляда своих блестящих голубых глаз.

Никогда еще я не видела его таким по-настоящему счастливым. Я сделала ему невероятный подарок, который стал ключом к моему полному подчинению, его безраздельному господству и моему безоговорочному смирению.

Ребенок Наза – это лучший рычаг давления на меня, который Димитрий только мог получить. Самый мощный из всех возможных.

Доктор произносит: — Судя по характеру кровотечения, сонная артерия и яремная вена не задеты, но пробиты язык и подлежащие мышцы. Мягкое небо не тронуто. Возможно повреждение блуждающего нерва…

Димитрий нетерпеливо взмахивает рукой, требуя резюмировать.

— Рана не смертельна. Будет отек, возможна инфекция слюнных желез. И, разумеется, сильнейшая боль…

Димитрий отталкивает его и указывает на меня. Сквозь сжатые челюсти он хрипит: — Проверь, не беременна ли она.

Врач смотрит на меня, приподняв брови.

Я пытаюсь выкрутиться, бормоча: — Я… я не беременна.

Он осматривает меня с ног до головы, затем поворачивается к Димитрию.

— По ней точно не скажешь. Анализ мочи это подтвердит.

— Сделай это.

Тот кивает: — Сначала я обработаю рану…

— Сейчас.

Врач знает, что спорить не стоит. Он просто говорит: — Я вернусь в течение часа. Прижимайте рану, пока не остановится кровь.

Он поспешно уходит за тестом на беременность, который решит мою участь.

Я не хочу даже думать о том, что будет, если я не беременна. У этой истории в любом случае нет счастливого финала.

Димитрий щелкает пальцами, указывает на меня, а затем кивает на дверь. Охранники понимают, что меня нужно отвести в мои покои.

Меня уволакивают из комнаты, мои ноги не слушаются. Я твержу себе снова и снова: не плачь, все будет хорошо, случится какое-нибудь чудо, что-то спасет меня.

Но даже повторяя эти слова про себя, я в них не верю. Наза больше нет. Мой белый рыцарь больше никого не спасет. Если спасение и возможно, мне придется все делать самой.

Господи, помоги мне.

Меня вталкивает в апартаменты тот самый охранник со сломанным носом, которому доставило такое удовольствие созерцать меня голой на примерке. Он захлопывает дверь и запирает ее на засов, а потом оставляет меня наедине с нарастающей истерикой.

Стефана с ним не было. Среди тех охранников, что окружили меня в кабинете Димитрия, его тоже не было. Позвонил ли он Киллиану? Остался ли он вообще в доме? Что он делает с той информацией, которую я ему дала? Есть ли хоть шанс, что он сможет как-то вмешаться?

Что мне делать?

Моя беспомощность и паника невыносимы.

Чтобы справиться с ними, я начинаю крушить все вокруг.

Я швыряю мраморную вазу в окно, чтобы проверить, правду ли сказал мне Димитрий о том, что стекло небьется. Так и есть. Единственное, что мне удается, – разбить вазу вдребезги, и осколки белого мрамора разлетаются по ковру, но окно остается целым.

Затем я швыряю настольную лампу в стену. Звук удара выходит не слишком эффектным. Абажур отлетает, прозрачное акриловое основание трескается, но лампа падает на пол почти целой. Дальше я методично обхожу комнату: срываю картины со стен, опрокидываю пьедесталы с обнаженными статуями, пинаю столы и стулья. Обливаясь потом и задыхаясь, я влетаю в гардеробную и начинаю срывать одежду с мягких шелковых вешалок, сваливая все в кучу посреди пола.

Я знаю, что это бесполезно. Бессмысленная трата сил, которые лучше было бы потратить на то, чтобы придумать, как справиться с этой немыслимой ситуацией. Но если я не найду продуктивное применение своему бессильному страху и ярости, то могу навредить себе…

В голове проносится ужасная мысль, от которой меня бросает в дрожь. Я медленно иду в ванную и смотрю на янтарную бутылочку с обезболивающим на тумбочке у раковины.

Если я не беременна, если до этого дойдет…

Нет. Самоубийство – это грех. Я буду проклята.

Ха! Думаешь, ты еще не проклята? Напомнить тебе счетчик трупов?

Не понимаю, почему мой внутренний голос такой стервозный.

Повернувшись спиной к ванной, я, пошатываясь, возвращаюсь в гардеробную и падаю на груду одежды.

Я все еще сижу там, содрогаясь всем телом, когда возвращается врач.

Он принес с собой аптечный тест – один из тех, что продаются в виде полосок для определения уровня сахара в моче. Я видела такие в местной аптеке на Косумеле и гадала, повезет ли мне когда-нибудь в них нуждаться.

Сейчас мне это нужно, но «повезло» – последнее слово, которым я бы описала эту ситуацию.

Врач открывает коробку, достает палочку из пластиковой упаковки и ждет меня в ванной.

Когда я забираю его у него из рук, он без тени смущения говорит: — Я должен смотреть. Вы понимаете.

Я не понимаю ничего, кроме того, что обречена при любом исходе. Когда я сажусь на унитаз и подставляю тест под струю, мне становится холодно, как в сибирской тундре.

— Отдайте мне, когда закончите, — командует врач. Я протягиваю ему тест, и он забирает его рукой в перчатке. Он даже не отворачивается, пока я вытираюсь и спускаю воду.

Затем он стоит и смотрит на палочку, а я сижу на крышке унитаза, желая только одного – умереть.

Несколько минут царит тишина. Затем врач смотрит на меня.

— Поздравляю.

Он разворачивается и уходит прежде, чем успевает увидеть, как я сползаю на пол и падаю на колени.

Димитрий застает меня в таком виде: я стою на коленях в ванной перед унитазом, в глубоком потрясении. Он все еще без рубашки, его шея и грудь все еще в крови, хотя она уже засохла и превратилась в жуткие струпья. На животе у него свежая повязка, а теперь еще и на горле.

В руке он держит плетеный кожаный хлыст.

Он смотрит на меня с порога, светловолосый и прекрасный, с улыбкой, как восход солнца, и убийственно голубыми глазами.

— Встань.

Мягкость его тона вызывает тошноту. Мы оба знаем, что ему больше никогда не придется повышать на меня голос.

Я с трудом поднимаюсь и смотрю ему в глаза, даже не пытаясь скрыть отвращение.

Когда он подходит ко мне, я замираю и не двигаюсь с места, даже когда он берет мое лицо в ладони. Глядя мне прямо в глаза, он говорит нежным голосом, как любовник. Это странно.

— Если ты еще хоть раз ослушаешься или проявишь неуважение, хоть в малейшей степени, я вырежу этого ребенка из тебя кухонным ножом. Ты понимаешь?

Как я вообще еще стою? Мир ушел у меня из-под ног.

Я дрожащим голосом отвечаю: — Да.

— Хорошо. Снимай халат.

О боже. О боже, только не это. Не думай. Не думай, просто сделай, просто сделай это, просто поторопись.

Мои непослушные пальцы, дрожа от ужаса, находят нужную кнопку, и халат стекает по моим ногам на пол.

Не говоря ни слова, Димитрий хватает меня за шею и заставляет нагнуться над столешницей раковины, прижав лицо к мрамору. Он раздвигает мне ноги, и я зажмуриваюсь, сдерживая рыдания.

Однако он имеет в виду не проникновение. Это наказание.

И по сравнению с ним порка в подвале детская забава.

Удары обрушиваются на мою обнаженную кожу с необузданной жестокостью, каждый из них сопровождается рычанием. Я вздрагиваю и кричу от каждого удара хлыста. Мои крики становятся все громче, моя плоть горит, боль настолько невыносима, что у нее есть своя атмосфера, своя температура, свой вес. Я ничего не могу сделать, кроме как подчиниться и терпеть, хотя это уже не просто терпеть – это раскаленный добела центр страданий, поглощающий все остальное. После особенно жестокой серии ударов по бедрам я уверена, что потеряю сознание от боли.

Но внезапно все прекращается.

Мой мучитель, тяжело дыша, отступает.

Я сползаю со столешницы и падаю на холодный мрамор, его белоснежная поверхность покрыта красными пятнами моей крови.

— Церемония завтра на закате, — говорит он, хватая ртом воздух. — Постарайся отдохнуть. Впереди долгая брачная ночь.

Когда я поднимаю голову и смотрю на него слезящимися глазами, на его лице читается торжество. Он разворачивается и уходит, его плечи блестят от пота, походка нетвердая, а рука так крепко сжимает хлыст, что побелели костяшки пальцев.

Я все еще лежу на полу, судорожно дрожа, когда меня находит немая служанка. Она снимает с вешалки полотенце, накрывает меня, приседает и кладет мою голову себе на колени. Когда я встречаюсь с ней взглядом, в ее глазах стоят слезы.

Я хочу сказать ей, чтобы она не жалела меня, потому что дальше будет еще хуже, но вместо этого просто закрываю глаза, всхлипываю и позволяю мрамору впитать мою кровь.

Горничная изо всех сил старается обтереть мою кожу прохладными салфетками и сделать так, чтобы мне было удобно. Ее руки нежны, но ей приходится останавливаться, когда мои стоны становятся слишком жалобными, чтобы их можно было игнорировать. Когда она пытается дать мне обезболивающее, я отказываюсь.

Я ничего не буду принимать, пока не спрошу у врача, как это повлияет на ребенка.

Ребенка. Ребенка Наза. Нашего ребенка. Моя радость от того, что часть его будет жить дальше, почти меркнет от осознания того, в каком аду родится наш малыш.

Его мать будет рабыней, а он сама – пленником.

Или того хуже.

Я стараюсь не думать о том, что может быть хуже, но мысли постоянно возвращаются к этому. Я ковыряюсь в этом, как ковыряют струп.

Как Димитрий будет относиться к ребенку? Тем более к чужому? Особенно если это будет девочка? Господи, а если родится девочка?

Меня бросает в дрожь от одной этой мысли, но я не могу рисковать новой попыткой побега, если ценой неудачи станет жизнь моего ребенка. И новая попытка покончить с Димитрием теперь невозможна. Он будет начеку, увидев, как сильно я могу царапаться. Он больше никогда не потеряет бдительность и не совершит ошибку, недооценив меня.

Я должна сделать все, чтобы ребенок не родился в этом кошмаре, но у меня нет надежды на успех. Полное отсутствие надежды – это пустая, ноющая боль внутри меня. Надежда погасла, вывернулась наизнанку и была вырвана с корнем. Сказка превратилась в историю ужасов, потому что злобный зверь, которого следовало бы уже победить, убил принца, пленил принцессу и сжег замок дотла.

Горничная помогает мне добраться до кровати. Я в полубессознательном состоянии падаю на нее, почти не замечая, как девушка уходит. Я лежу на животе, уткнувшись лицом в подушки, и чувствую, как пульсирует моя ободранная кожа, пока она не возвращается со льдом и мазью. Когда она прикладывает лед к моей коже, я шиплю и дергаюсь, но заставляю себя лежать неподвижно, сжимая в кулаке одеяло.

К тому времени, как горничная заканчивает растирать льдом мою спину, ягодицы и ноги, я уже не в силах сопротивляться тьме, которая окутывает меня со всех сторон. Я проваливаюсь в нее, и с моих губ срывается имя Наза.

Завтра моя свадьба.

И похороны всех моих несбывшихся мечтаний.