ТРИНАДЦАТЬ

ЭВА

Я молюсь.

Стоя на коленях у кровати, по въевшейся за всю жизнь привычке.

Господи, пожалуйста, услышь меня. Господи, пожалуйста, помоги мне. Господи, если бы ты сейчас стоял передо мной, я бы пнула тебя прямо в твои святые яйца, святоша хренов.

Зачем давать мне что-то прекрасное только для того, чтобы потом отнять? Какой в этом может быть смысл?

Да, да, я знаю. Смысл в страданиях. Смысл в том, чтобы испытать мою веру. Смысл в том, чтобы увидеть, на какую высокую гору дерьма я готова взобраться ради тебя. Господи, прости меня, но я только сейчас поняла, что у вас с Димитрием гораздо больше общего, чем я думала.

Я переношу вес с одного колена на другое, морщась от скованности в ногах. Но это ничто по сравнению с тем, как скованы все остальные части моего тела и души.

Наз мертв. Единственный мужчина, рядом с которым я чувствовала себя в безопасности, любимой и понятой, мертв.

И все же я здесь, я выжила. Смотрю на это дорогущее белое шелковое покрывало, с каждым вздохом становлюсь все большим атеистом и хочу только одного – залить всю эту комнату кровью Димитрия.

Я схожу с ума.

А может, я никогда и не была в своем уме.

Может быть, я просто искусственная снежинка в пластиковом снежном шаре, который трясет какой-то ребенок в чужой галактике, в другом измерении, за миллионы световых лет отсюда.

Я бы заплакала, если бы не была так ошарашена. Я как тот олень, застывший на двойной сплошной посреди шоссе: настолько ослепленный огромной стальной решеткой несущейся на него фуры, что у него просто не хватает самообладания отскочить в сторону.

Я даже не тружусь обернуться, когда слышу стук в дверь. Просто жду того, что будет дальше.

— Госпожа?

Это Стефан. Бедный Стефан, который недавно тоже кого-то потерял. Я не могу избавиться от чувства, что смерть Влада – моя вина, хотя на курок нажал Димитрий. В каком-то смысле Димитрий был прав: мне следовало быть умнее. Я знала, с каким дьяволом имею дело.

Итак, счетчик трупов на сегодняшний день равен трем. Волк – прихвостень Димитрия, которого отправили в Нью-Йорк, чтобы похитить меня, – спутник Волка и Влад. На самом деле четверо, если считать Наза, который был бы жив, если бы не встретил меня.

А еще та злая собака в квартире. Так что пять.

Нет – и это еще не все. Сколько солдат Димитрия отправились на тот свет во время той перестрелки в гостиной? Восемь? Десять? Сойдемся на девяти. И не будем забывать о Рафаэле и капитане «Серебряной тени», и вот число загубленных жизней, прямо или косвенно из-за меня, достигает колоссальных шестнадцати.

Что ж. Я действительно иду на рекорд. Можно сказать, перешла в лигу профессионалов.

— Госпожа? Мы можем войти?

— Конечно, — тускло отзываюсь я, глядя на покрывало. — Я тут как раз трупы считаю.

Дверь открывается. Через мгновение кто-то прочищает горло.

— Мадам. Я пришел наложить гипс.

Я оглядываюсь через плечо. Там стоят Стефан и врач, оба смотрят на меня с огромным беспокойством. Интересно, что такого написано на моем лице, раз эти двое так встревожены. Я неуверенно поднимаюсь, затем сажусь на край кровати.

Мне бы лучше лечь, потому что комната начинает очень плавно вращаться.

Доктор подходит ближе, а Стефан отступает, закрывая и запирая за собой двери. Он знает, что лучше не задерживаться, ведь у стен есть глаза.

Врач смотрит на меня в белом халате, который я надела, вернувшись в покои после примерки. Он изучает мое лицо и позу.

— Вы плохо выглядите.

Что-то внутри моей груди словно рассыпается в прах. Желудок сводит от желчи. Пульс скачет, а руки и ноги ледяные. Глядя на его туфли, я спрашиваю: — Человек может умереть от разбитого сердца?

— Да. На самом деле у синдрома разбитого сердца есть название – кардиомиопатия такоцубо. Она возникает из-за реакции сердца на всплеск гормонов стресса, вызванный разводом или смертью близкого человека.

— Рискну предположить, что вряд ли поможет, если у этого человека и до этого были проблемы с сердцем.

После недолгого молчания доктор подтаскивает стул от столика у окна. Он садится напротив меня и берет за руку.

— Вы не умрете.

От его мягкого тона на глаза наворачиваются слезы.

— А если я хочу? — шепчу я.

— Тогда подумайте о том, ради чего вам нужно жить.

Я поднимаю на него глаза. Он смотрит на меня, как дедушка, с нежностью и пониманием, с мудростью, которой его наделили годы. Он улыбается.

— А еще я рекомендую водку. Несколько крепких напитков помогли мне пережить много, очень много мрачных дней.

— Вы очень добры. Спасибо.

Он понижает голос на октаву: — Да, полагаю, доброта здесь в дефиците.

Мне интересно, как этот мягкий человек оказался на службе у Димитрия, но я не спрашиваю. Пауки ловят в свои сети самых разных существ.

Я снова опускаю взгляд на его туфли, и он похлопывает меня по руке. Затем встает, ставит стул на место и принимается за дело – обматывает мою сломанную руку марлей и накладывает гипс, работая в тишине до самого конца.

— Держите его в сухости, — говорит он, закончив, и собирает свою сумку. — Рука может чесаться, но не засовывайте ничего под гипс, чтобы почесать. Если заметите неприятный запах или изменение цвета пальцев, немедленно звоните мне. Вам придется носить гипс как минимум несколько недель.

— Я знаю, — отвечаю я, потому что, разумеется, гипс мне накладывают уже не в первый раз.

И тут меня накрывает. Из ниоткуда, оглушающе и неожиданно, как пощечина.

Ярость.

Ярость, подобная войску демонов, ревущему на краю бездны, запах серы обжигает мне глаза, нечестивый огонь прожигает мои вены, с неба сыплется серный дождь, который сдирает с меня кожу и превращает мои кости в пепел. Кровавая, леденящая душу ярость из-за всего, что у меня было, всего, что я потеряла, и ребенка, которого я, возможно, ношу и который никогда не узнает своего отца.

Димитрий убил Наза.

Меня начинает трясти так сильно, что стучат зубы.

Доктор ничего не замечает. Он уже поворачивается и прощается. Он подходит к двери и стучит, потому что знает, что она заперта.

Он в моей клетке.

Димитрий убил Наза.

Какого черта я сижу здесь так, будто ничего не случилось?

Дверь открывается. Доктор выходит. Я вижу лицо Стефана, его острые кошачьи глаза, которые ничего не упускают и с невозмутимостью наблюдают за моей вспышкой ярости, словно он этого ждал. Словно он знал, что это произойдет.

Я вскакиваю на ноги, пролетаю через всю комнату и распахиваю дверь настежь, так, что она с грохотом бьется о стену. Доктор испуганно оборачивается. Стефан просто ждет.

Как банши, я воплю: — Отведи меня к этому сукину сыну прямо сейчас!

На лице Стефана проскальзывает едва уловимый намек на улыбку.

Кабинет Димитрия находится в противоположном конце особняка, за головокружительным количеством комнат, на которые я не обращаю внимания. Я не обращаю внимания ни на удивленные взгляды прислуги, которая шарахается от меня, как от чумы, когда я проношусь мимо, ни на шепот, который раздается у меня за спиной. Возможно, я похожа на обдолбанную валькирию с диким, мстительным взглядом и оскаленными зубами, но мне все равно. Мне плевать, как я выгляжу.

Мне нужно пролить кровь.

Стефан стучит костяшками пальцев в большие деревянные двери, перед которыми мы останавливаемся, и поднимает руку, приказывая мне ждать. Тяжело дыша и вибрируя от гнева, едва ли не брызжа пеной изо рта, как бешеная собака, я с трудом удерживаюсь, чтобы не откусить ему пальцы.

Когда мы слышим изнутри «Войдите», я отталкиваю Стефана и врываюсь в комнату, как взорвавшаяся граната.

Сидя за широким дубовым столом в другом конце комнаты, Димитрий бесстрастно осматривает меня. Никакого страха. Или даже удивления. Будто он знал, что я приду.

Он крутит в руке бокал из граненого хрусталя, взбалтывая виски.

— Это должно быть интересно. Ты нашла пистолет?

Он обнажен до пояса. Его сильная, подтянутая грудь блестит от пота. Мышцы живота напряжены, каждая из них рельефно выделяется, словно под давлением.

На полу возле его кресла стоит на коленях врач, похожий на бухгалтера. Мое внезапное появление застает его врасплох, он моргает, как сова. Он как раз был занят тем, что промывал пулевое ранение в животе Димитрия.

Рана такая же красная и воспаленная, как мое лицо, и окружена пятнистым узором из фиолетовой и восково-белой плоти с сетью вен, напоминающих голубой сыр.

По одну сторону от стола Димитрия установлен блок мониторов камер наблюдения, которые показывают коридоры и спальни, гостиные и подъездные дорожки, кухню, столовую и все остальное. Я вижу, как горничная входит в мою комнату и начинает пылесосить, и моя ярость, которая до этого была жалкой и разбитой вдребезги, превращается в алмазно-твердый клинок возмездия, сверкающий на солнце, как лезвие меча.

Я цежу слова сквозь стиснутые челюсти: — Нет. Но и это сойдет.

Я подбегаю к незажженному камину, хватаю с подставки железную кочергу и резко оборачиваюсь, размахивая ею.

— Ну же, Эвелина. Не драматизируй.

В его голосе сквозит снисходительность. Он не беспокоится, но скоро все изменится.

— Я еще даже не начал драматизировать. Приготовься.

Одним ударом я разбиваю стекло на передней панели ближайшего книжного шкафа. Левая рука бесполезна, но правая с лихвой компенсирует этот недостаток. После шкафа я разбиваю две пустые фарфоровые вазы на каминной полке и стеклянный бюст Сталина, который разлетается на миллион сверкающих осколков. Затем я снова оборачиваюсь, тяжело дыша и чувствуя, как ладони становятся влажными от пота.

Димитрий смотрит на меня с весельем. Словно я очаровательный котенок, царапающий мебель и взбирающийся по шторам с распушенным хвостом.

— Должен признать, это неожиданно. Полагаю, ты нахваталась этих жестоких замашек за время, проведенное с американцем.

Он улыбается, зная, что упоминание о Назе взбесит меня еще больше. Так оно и есть.

Димитрий всегда вооружен, даже если при нем нет оружия.

Я наступаю, медленно, неуклонно, сжимая кочергу в дрожащем кулаке.

— Я убью тебя.

Он вздыхает, эффектно допивает виски и ставит бокал.

— Дорогая моя, — насмешливо произносит он, — мне нравится эта игра, но, как видишь, в данный момент я немного занят. Так что придется перенести это на другое время.

Он достает пистолет из верхнего ящика стола.

Я замираю.

Димитрий кладет пистолет на стол перед собой, поворачивает его так, чтобы дуло было направлено на меня, и неторопливо скрещивает руки на голом животе.

— Если только ты не настроена рискнуть. Между нами, сколько, четыре метра? Думаешь, успеешь добежать сюда и проломить мне череп этой кочергой до того, как я схвачу пистолет и всажу пулю тебе в грудь?

До чего же самоуверенный тип. С его высокомерием может сравниться только его порочность.

Я смотрю на пистолет, потом снова на него, прикидывая расстояние между нами. И заставляю его рассмеяться.

— Только посмотри на себя, маленькая кобра, свернулась кольцами перед броском. — Он проводит пальцем по полной нижней губе, его голубые глаза загораются предвкушением, затем он перегибается через стол. Его голос становится хриплым. — Давай же, любовь моя. Иди и достань меня.

Доктор встает и боком, как краб, пробирается мимо меня, спеша укрыться в безопасном дверном проеме, где все еще стоит Стефан.

Мы с Димитрием сверлим друг друга взглядом.

У него один из тех немигающих взглядов, в которых можно утонуть, – такой пронизывающий, что ледяные пальцы проникают в самую душу. Желание причинить ему боль – убить его – звучит во мне, как барабан в джунглях, громко и грубо, горячо и злобно. Я стискиваю зубы. От спазма ненависти мой желудок сжимается в кулак.

Когда-то я думала, что любовь – это глупая причуда. Как и жалость к себе, это то, чего я не могла себе позволить. Но потом я встретила человека, который научил меня, что любовь – это не причуда, а необходимость. Элементарная потребность. То, без чего мы не можем жить по-настоящему.

Мое движение резкое, как выстрел. Ярость, словно ракетное топливо, придает моим ногам ускорение. Я набрасываюсь на Димитрия прежде, чем он успевает понять, что произошло, прежде чем он поверит своим глазам и осознает, что я смогла добраться до него так быстро.

Но, пожалуй, едва ли раньше, чем он почувствует жесткий удар металла по своему лицу.

Удар получается неуклюжим, но точным. Кочерга с приятным хрустом врезается ему в челюсть. Его голова отлетает в сторону. Он рычит от ярости и боли. Горячая кровь заливает мою грудь.

Мимо пролетает маленький белый предмет: зуб.

Димитрий вываливается из кресла и падает на пол, на четвереньки, тряся головой, как собака, чтобы прийти в себя. Видя его таким – раненым, истекающим кровью, униженным, – я чувствую прилив сил, как будто сунула палец в розетку.

Стоя сбоку от его стола, я кричу ему сверху вниз: — Кстати, дорогой, я давно хотела кое-что тебе сказать. Да пошел ты!

Я делаю еще один резкий замах, но он уже оправился от шока, вызванного моей внезапной атакой. Он уже поднимается, пошатываясь. Ему удается увернуться от удара, ловко отскочив в сторону, и кочерга пролетает мимо его носа. Затем Димитрий набрасывается на меня, хватает и швыряет лицом на стол.

Кочерга выпадает у меня из рук. У меня перехватывает дыхание, и перед глазами мелькают звезды. Моя рука в гипсе горит от боли.

Он чудовищно тяжел, его руки сковывают мои, его горячее дыхание обжигает ухо. Он шепчет: — Нет, любовь моя. Ты пошла!

Одной рукой он шарит по поясу, расстегивая ремень.

Я в отчаянии кричу и брыкаюсь, но он слишком силен, чтобы сдвинуться с места. Пистолет упал со стола на ковер, и я постаралась бы достать до него, если бы смогла вытянуться, но моя единственная рабочая рука зажата под телом. Я отчаянно пытаюсь высвободить ее, но Димитрий прижимает предплечье к моей шее, а другой рукой железной хваткой сжимает мое плечо, не давая пошевелиться.

Я бросаю отчаянный взгляд на дверной проем, но Стефана и доктора уже там нет.

Димитрий просовывает свою ногу между моих ног. Звук, с которым его ремень проскальзывает через пряжку, кажется неестественно громким, и я снова вскрикиваю, на этот раз от ужаса.

Его рука шарит под моим халатом, задирая его до талии, затем крепко сжимает мое бедро. Его ногти впиваются в обнаженную кожу.

Он расстегивает ширинку и смеется. Это безумный, непристойный смех, похожий на хохот на похоронах.

Я извиваюсь под ним, напрягая каждую мышцу, и задыхаюсь от паники. Я чувствую что-то острое у себя на животе, холодный край впивается в кожу, но я брыкаюсь, как дикая, пытаясь освободиться от Димитрия, который прижимает мои бедра к столу и пытается войти в меня. Он тяжело дышит от возбуждения, а я извиваюсь и брыкаюсь.

— Ну же, Эва, — хрипло говорит он, возбужденный моим страхом и отчаянными криками. — Позволь мне дать тебе то, что тебе нужно.

Эта штука у меня под животом. Что-то острое и плоское – что это?

Я расслабляюсь на мгновение, пульс в ушах бьется, как крылья, а в голове эхом разносится «Нет, нет, нет», повторяющееся в непрекращающемся безмолвном крике.

Димитрий победно рычит, ошибочно приняв мои движения за капитуляцию. Он убирает руку с моей шеи, чтобы лучше контролировать происходящее внизу.

Теперь, когда его тяжесть больше не давит на меня, я могу пошевелить рукой. Мои пальцы сжимают плоский предмет, зажатый между столом и моим животом. Как только я чувствую холодное прикосновение металла к кончикам пальцев, я понимаю, что это.

И я знаю, что с этим делать.

Мое тело сильное, оно закалено годами ежедневных танцевальных тренировок, часами у станка, которые укрепляют и тонизируют мышцы, приучая их не только терпеть боль, но и принимать ее, работать с ней, находить ей место за столом. Не то чтобы я дружила с болью, скорее относилась к ней с уважением.

Но вот моя гибкость. В этом мне действительно нет равных.

Одним плавным движением, резким, как удар хлыстом, я разворачиваюсь и вонзаю нож для писем в мягкое место под подбородком Димитрия.