ОДИННАДЦАТЬ

ЭВА

Я продолжаю убеждать себя, что мне приходилось терпеть и худшее, но с каждым новым охранником, лакеем или поваром, которые проходят мимо гостиной, пока меня измеряют в обнаженном виде, мой стыд только нарастает.

А вместе с ним растет и ярость.

Назир никогда бы такого не позволил. Он бы умер, защищая мою честь. Если бы другой мужчина посмел взглянуть на меня раздетую, он бы позаботился о том, чтобы этот ублюдок еще очень долго ни на что не смог смотреть.

Но, конечно, это не любовь. Это собственничество. Это демонстрация власти, чтобы все знали, что я – вещь. Игрушка Димитрия, с которой он может делать все что ему заблагорассудится.

Равная, как же.

После того как прыщавый слуга в третий раз проходит мимо комнаты, пожирая меня глазами, я больше не могу держать язык за зубами. Через голову Анатолия – он наклонился и трясущимися пальцами возится с сантиметром, обернутым вокруг моей талии, – я говорю Димитрию: — Я хочу сказать тебе кое-что честно, если ты в настроении слушать.

Прежде чем ответить, он раскуривает сигару. Он не торопится, спокойно обрезает кончик крошечными складными ножницами, которые достает из серебряной зажигалки, затем закуривает и затягивается. Димитрий кладет обрезанный кончик сигары в хрустальную пепельницу на маленьком столике рядом со своим креслом, отряхивает пальцы и выпускает идеальное кольцо дыма.

— Мое предвкушение не знает границ.

Он смеется надо мной. Издевается. Интересно, догадывается ли он, как сильно мне хочется искромсать его глазные яблоки этими крошечными ножницами.

Анатолий бормочет отцу размер моей талии, и тот записывает его в маленький блокнот. Затем он переходит к обхвату бедер, и его лицо становится пунцовым.

— Если я стану твоей женой, то ты сам подрываешь мое положение. Никто из этих людей никогда не проявит ко мне уважения после такого.

— Им и не нужно уважать тебя.

Бедный Влад усвоил это на горьком опыте. Интересно, знает ли остальная прислуга о том, что с ним случилось. Каким бы раздавленным ни был Стефан, он кажется слишком осторожным, чтобы открыть рот и рискнуть навлечь на себя гнев Димитрия.

— Поэтому ты убил Влада?

Анатолий роняет сантиметр. Прыщавый слуга бледнеет, разворачивается и спешит обратно туда, откуда пришел. Надеюсь, он разнесет новость о том, что Влад мертв.

Думаю, его здесь любили. Возможно, Стефан был не единственным, кто был в него влюблен. Может, они поднимут бунт…

Димитрий усмехается.

— Посмотри, как завертелись шестеренки в твоей голове. Мне нравится видеть тебя такой.

— Униженной?

— Продумывающей стратегию.

Наши взгляды встречаются и замирают. Димитрий затягивается сигарой, словно лев, развалившийся в своем логове, сытый свежей добычей и слизывающий кровь с клыков.

Желание вдавить большие пальцы в его глазницы почти непреодолимо. Я так его ненавижу, что он должен был бы упасть замертво от удара током, который исходит от моего тела, словно от удара молнии.

Пока Анатолий поднимает ленту и измеряет длину моей ноги от бедра до лодыжки, его ледяные пальцы скользят по моей обнаженной коже, Димитрий философствует.

— Любовь и ненависть – две стороны одной медали, Эвелина. Твоя ненависть привязывает тебя ко мне так же крепко, как любовь привязывала к матери. Или к Назиру.

Я отвожу взгляд, выбитая из колеи тем, что он прочел мои мысли, и презирая то, как звучит имя Наза из его уст. Я не выношу этого звука.

Анатолий передает отцу мерки, и тот послушно их записывает. Затем он встает, нервно облизывая губы, и запинаясь произносит: — П-прошу прощения, мадам, н-но я… можно я…

Он указывает на мою грудь. Его уши пылают.

— Нет, нельзя. Тридцать шесть.

Он бросает взгляд на Димитрия, который лишь взмахивает сигарой, ухмыляясь и явно наслаждаясь происходящим.

— Как она и сказала. Несите платья.

Не знаю, кто испытал большее облегчение – я или Анатолий, который выдыхает и вытирает лоб тыльной стороной ладони, прежде чем выскочить за дверь с сантиметром в руках. Его отец следует за ним.

Пока мы ждем, когда принесут платья, Димитрий перекладывает сигару в другую руку, тянется ко мне и проводит пальцем вдоль моего позвоночника. Я подавляю дрожь и закусываю губу.

— Ты нашла крем от рубцов, — говорит он, вычерчивая линию на моей спине.

— Да. Служанка помогла мне.

— Твоя кожа всегда так красиво покрывается следами. Будет еще лучше, когда сойдет загар. Ты слишком много времени проводила на солнце. — Его палец опускается к верхней линии моих ягодиц, затем замирает на копчике, вырисовывая восьмерку. Он бормочет себе под нос: — Здесь идеально смотрелись бы мои инициалы. Нет, клеймо.

Придя в ужас от такой перспективы, я сглатываю и делаю судорожный вдох.

В другом конце комнаты за нами наблюдает Стефан, его лицо мрачнеет.

У охранника со сломанным носом, стоящего рядом с ним, заметна эрекция.

Я заставляю себя дышать и расслабляюсь. Несмотря на то, что Димитрий как бы невзначай обронил, что дал своим людям разрешение на меня, я не думаю, что это прелюдия к групповому изнасилованию. Он никогда не позволял никому из своих подчиненных прикасаться ко мне и не предлагал меня деловым партнерам во время одной из тех многочисленных встреч, на которых в качестве подарков преподносили разных девушек.

А вот в том, что меня могут избить и поставить в неловкое положение перед персоналом, я не сомневаюсь.

Димитрий шлепает меня по заднице, заставляя вздрогнуть.

— Посмотри на меня.

Когда я поворачиваюсь, он требует: — Скажи, о чем ты сейчас думала.

— Ты ни с кем меня не делишь.

Его взгляд впивается в мой.

— Пока еще нет.

Спустя мгновение я решаю рискнуть. Опускаю глаза в пол и тихо говорю: — Я благодарна тебе за это.

К моему удивлению, он начинает смеяться. Я снова поднимаю на него взгляд, сбитая с толку.

— Я была честна.

— Ты была расчетлива.

Он не злится. Скорее, даже кажется довольным.

— И тебе это нравится, потому что… ?

Он обхватывает мою ягодицу и сжимает, впиваясь пальцами в кожу.

— По той же причине, по которой садовнику нравится смотреть, как посаженные им семена превращаются в цветы.

Вспышка гнева сводит желудок. Господи, спаси меня от его дурацких сравнений с сотворением мира.

— Я не твое творение.

Его улыбка меркнет.

— Не будь скучной. Ты королева. Носи свою корону с гордостью.

Анатолий и Алексей возвращаются с платьями, вкатывая их на передвижных вешалках. Здесь в изобилии представлены шелк, тюль, шифон и мелкий жемчуг – все белоснежного цвета.

— Какое вытянутое лицо, — отмечает Димитрий, покуривая сигару. — Платья тебе не по вкусу?

Я хмуро смотрю на море воздушных нарядов вокруг меня. Я ненавижу не их цвет, а то, что они символизируют: узаконенный союз с этим существом, сидящим рядом со мной, с этим монстром, который притворяется человеком, с его элегантными манерами и дорогим костюмом.

Если я выйду за него замуж, а потом убью, я стану вдовой. Черной вдовой. Трижды убийцей. Я буду…

О боже. Если я беременна и мы поженимся, мой ребенок станет его наследником.

Димитрий берет сложенную газету со столика рядом с креслом и раскрывает ее на коленях. Когда пара охранников вкатывает очередные вешалки, он произносит: — Или, возможно, ты бы предпочла что-то более подходящее для скорбящей женщины? Черное, полагаю?

В его голосе звучат торжествующие нотки, что заставляет меня резко взглянуть на него. Он читает статью, его губы растягиваются в широкой улыбке. Закончив, он молча протягивает газету мне.

Мрачное предчувствие вызывает ужас в глубине моего сердца. Я смотрю на газету, не замечая ни комнаты, ни платьев, ни обнаженного тела, ни того, что меня унижают.

Димитрий поворачивает голову и смотрит на меня, и я понимаю. Его улыбка настолько злобная, что я уже все знаю.

— Нет, — шепчу я.

— Хочешь, я тебе прочту? Заметка совсем короткая. Там даже есть фотография.

Все крошечные волоски на моем теле встают дыбом, сердце колотится как сумасшедшее, когда я опускаю взгляд на газету.

На заголовок статьи: «Американец оказался одним из десяти погибших в жестокой перестрелке».

На фотографию лица Наза.

Димитрий бросает газету обратно на стол и затягивается сигарой.

— Ты думала, я вру, не так ли? Ой. Должно быть, это и правда больно.

Разбиваясь на тысячу маленьких осколков, я оседаю на колени; в ушах у меня звенит от его тихого смеха.

Стефану и Анатолию приходится вдвоем поднимать меня на ноги, хотя стоять долго я не в состоянии.

Стефану поручено держать меня, пока Анатолий помогает мне надевать и снимать одно платье за другим. Терпеливый, как святой, он, не поднимая глаз, осторожно берет меня за ноги, одну за другой, поднимает их и просовывает в очередную шуршащую юбку, опускает мою ногу на пол, ждет, пока Стефан меня выровняет, затем проделывает то же самое со второй ногой и поднимает юбку.

Пуговицы вставляются в петли. Кнопки застегиваются. Шелковые ленты завязываются.

И все это время я остаюсь погребенной в теле, которое теперь служит склепом для моего сердца.

Мое опустошение настолько велико, что я не могу плакать. Известие о смерти Назира ударило по мне, как атомная бомба, испепелив все внутри обжигающей вспышкой и мощной ударной волной. Я – пустыня из ядовитого газа, дымящихся углей и воющих кислотных ветров.

Его больше нет. Моей любви больше нет. Моего доброго, душевного, прекрасного мужчины…

Нет.

И я в отчаянии.

— Это довольное милое, — говорит Димитрий, указывая на меня сигарой.

Я укутана в метры крепа и французских кружев. Погребальный саван. Я смотрю в пустоту, ничего не видя.

Наз.

— Ей очень идет, — соглашается Алексей. — Такая тонкая талия.

— Отлично. Мы берем его.

— Очень хорошо. Подобрать подходящую фату, сэр?

— Если вы рекомендуете.

— Да, сэр.

Димитрий взмахивает рукой. Решено.

Наз.

Анатолий и Стефан обмениваются взглядом, который я даже не пытаюсь растолковать. Затем они вдвоем помогают мне снять платье. Я больше не стесняюсь своей наготы и даже не замечаю ее. Я не чувствую кожей дуновение воздуха. Комната и все, кто в ней, находятся где-то далеко, за пределами завывающего ветра и ядовитых газов.

В комнату входит еще один охранник. Такой же безликий и взаимозаменяемый, как и все остальные.

— Сэр, прибыл ваш врач.

— Впусти его.

Охранник уходит. Димитрий встает… И пошатывается.

Он хватается за плечо Стефана, чтобы удержать равновесие, затем поправляет галстук. Приглаживает волосы рукой. Когда врач заходит в комнату, Димитрий убирает руку с плеча Стефана и приветствует его спокойным голосом.

— Стефан, проводи Эвелину в комнату для новобрачных.

Он уходит, уверенным шагом увлекая за собой доктора по коридору.

Димитрий не оглядывается. Но если бы он оглянулся, то увидел бы взгляд Стефана. Острый взгляд, как у кошки, который ничего не упускает из виду.

Прошлой ночью Димитрий ко мне не приходил.

Эта его шаткая походка и моя мысль связаны, но я слишком опустошена, чтобы придавать этому значение.

С уходом Димитрия инициативу берет Стефан. Он отдает остальным охранникам резкий приказ вывезти вешалки с платьями к грузовику на улице, который те выполняют без вопросов. Алексей и Анатолий следуют за ними, обходя Стефана стороной.

Я чувствую иерархию, подспудную власть.

Когда комната пустеет, Стефан подхватывает с пола мое платье и пытается найти подол. В его руках оно скользит, словно вода. Раздраженно отбросив его в сторону, он снимает свой пиджак. Накидывает мне на плечи и даже не утруждает себя вопросом, могу ли я идти.

Ответ, должно быть, более чем очевиден.

Он берет меня на руки и выносит из комнаты.

Шагая по пустому коридору, Стефан произносит едва шевеля губами: — Он ранен.

— Это пулевое ранение, — отвечаю я, находя нужные слова сквозь опустошение в голове.

— Твоих рук дело?

Наз.

Я качаю головой, в горле застревает рыдание.

— Почему он не едет в больницу?

— У него паранойя. Везде враги. И он считает себя непобедимым. Богом.

Мы сворачиваем за угол и видим служанку, которая вытирает пыль с резного буфета. Она поспешно отходит в сторону. Когда она уходит, Стефан бормочет: — У него проблемы с Паханом. Он переходит границы. Теряет деньги. Привлекает лишнее внимание.

Пахан – это босс в русской Братве. Крестный отец, который контролирует все. Димитрий невероятно могущественен, у него огромные связи, но во всей России есть только один человек, который ни перед кем не отчитывается, и это не Димитрий.

Эта крупица информации говорит мне о том, что Стефан не просто перешел на другую сторону, он активно работает против Димитрия. И более того – он решил довериться мне.

— Пахан знает про ядерную боеголовку?

В его шаге чувствуется едва уловимая заминка, но он тут же берет себя в руки.

— Боеголовку?

— Димитрий заключил сделку с президентом Венесуэлы на поставку боеголовки УР-100.

— Ты уверена?

— Да.

— У тебя есть доказательства?

— Нет. Но я знаю того, у кого они есть.

— Назови имя.

Я закрываю глаза и кладу голову на его широкое плечо, чувствуя, как на грудь давит тяжесть в тысячу тонн.

— Я сделаю даже лучше, — шепчу я. — Я дам тебе его номер телефона.