ДЕСЯТЬ

ЭВА

Ко мне приходит другой врач, не тот, что вправлял мне руку в самолете.

Он высокий, седовласый и худой, как палка, и, хмурясь, смотрит на швы у меня на щеке, выдыхая мне в лицо пары чеснока. Он бегло осматривает мою руку, удовлетворенно кивает, затем снова накладывает шину и говорит, что больше ничего не может сделать, пока не спадет опухоль.

— Прикладывайте лед. Я зайду завтра. Принимайте по одной таблетке обезболивающего каждые три-четыре часа.

Он протягивает мне янтарный пузырек с таблетками без этикетки и уходит.

Как только за ним закрывается дверь, я делаю вид, что глотаю одну из таблеток, на случай, если Димитрий наблюдает за мной. Затем, когда иду в туалет, выплевываю ее в ладонь и бросаю в унитаз.

Немая служанка ушла после того, как нанесла тонкий слой мази с антибиотиком на мою спину и ноги после ванны. С тех пор она не возвращалась. Я до сих пор не могу прийти в себя после того, как увидела этот изуродованный кусок плоти у нее во рту. Меня ужасает мысль, что, может быть, все слуги в поместье тоже немые, но я решаю, что даже для Димитрия было бы слишком жестоко вырезать языки у всей прислуги.

Надеюсь, что так.

Осмотрев комнату, прикроватные тумбочки, ящики комода и огромную гардеробную и не найдя ничего, чем можно было бы ударить человека в яремную вену, я возвращаюсь в ванную и стучу по настенной консоли.

Приятный, профессиональный женский голос немедленно отвечает по-русски: — Да, госпожа?

В ее речи слышится легкий немецкий акцент, поэтому я отвечаю по-немецки. Мне нужно завести как можно больше друзей здесь, в замке доктора Франкенштейна.

— Доброе утро. Я Эвелина, и я умираю с голоду. Не могли бы вы, пожалуйста, прислать немного еды?

После удивленной секундной паузы она отвечает по-немецки, и в ее тоне звучит теплота: — Да, мадам. Хотите чего-нибудь конкретного?

— Что вам будет проще…

— Астрид, — подсказывает она, заполняя паузу.

— Астрид. Какое прекрасное имя. Что ж, было чудесно, если бы это было что-то, ради чего вам не пришлось бы прилагать слишком много усилий. Спасибо.

— О… пожалуйста, мадам. — Моя вежливость сбивает ее с толку. Полагаю, она не привыкла к подобным любезностям от хозяина поместья. — Что-нибудь из напитков?

Я чуть было не говорю «ром», но напоминаю себе, что алкоголь не пойдет на пользу ни одному маленькому Чудовищу, которое я, возможно, ношу под сердцем.

— Воды, наверное. Или овощного сока, если есть. Но вам стоит выпить какой-нибудь коктейль, Астрид. Уверена, вы это заслужили.

Жаль, что на панели нет видеокамеры. Я бы с удовольствием посмотрела на выражение ее лица. Ее удивленное молчание становится все более продолжительным.

— Я… не думаю, что мне это позволено, мадам. Но… спасибо.

— Не за что. И еще, если вас не затруднит, пришлите ведерко со льдом, я буду очень признательна.

Я отключаюсь, мои конечности налились тяжестью от усталости. Сколько времени прошло с тех пор, как я спала? Не знаю. Время стало текучим. Прошел ли день или сто лет с тех пор, как я в последний раз ощущала кожу Наза на своей? С тех пор, как мое сердце сделало последний настоящий удар?

Я подхожу к окну и стою, глядя на газон, уходящий вдаль в тумане. По краям бродят темные фигуры. Вооруженные охранники высматривают среди деревьев нарушителей.

Когда приносят еду на передвижном столике, накрытом льняной скатертью, и ее подает немая служанка, от одного запаха у меня начинается тошнота. Мне приходится заставлять себя сидеть, жевать и глотать, зная, что Димитрий наблюдает за мной.

Когда я больше не могу есть, я кладу горсть льда на льняную салфетку, складываю уголки и прижимаю к щеке, пока не становится невыносимо холодно, а потом прикладываю к руке. Я повторяю это несколько раз, пока лед не тает.

Затем я сворачиваюсь калачиком поверх шелкового покрывала на огромной кровати и проваливаюсь в сон без сновидений.

Когда я просыпаюсь, на улице уже темно. Столик с едой исчез, как и тошнота. Рука так сильно болит, что я хочу принять обезболивающее, но только притворяюсь, что делаю этою. Я нервно расхаживаю по комнате в ожидании, что вот-вот что-то произойдет, что придет Димитрий и мое унижение начнется. Но никто не приходит.

Я остаюсь одна до утра, когда снова приходит пропахший чесноком доктор. Он, должно быть, чистит им зубы.

— Уже намного лучше, — говорит он, снимая шину с моей руки.

Не понимаю, как он может это определить. Я вижу только черно-синюю кожу, блестящую и опухшую, как перезрелая слива.

— Мне нужна операция?

Когда он качает головой, у меня сжимается сердце.

— Пальцы работают. Отек спадает. Завтра наложу гипс.

Значит, никакой поездки в больницу. Никаких шансов подобраться к оставленному без присмотра телефону.

Когда он выходит за дверь, я мельком вижу Стефана, который смотрит на меня своими кошачьими глазами. Мрачное выражение его лица заставляет меня замереть. Он закрывает дверь и запирает ее. Я подбегаю к двери и прижимаюсь к ней ухом, мое сердце бешено колотится, а кровь бурлит от странной интуиции.

Я слышу мужские голоса, неразборчивое бормотание. Затем голос врача, звучащий взволнованно: — Я же сказал вам, я его не осматривал. Он пользуется услугами другого врача. Я ничего не знаю.

Его? Он имеет в виду Димитрия?

Снова бормотание. Затем звук шагов, эхом разносящийся по мраморному полу и затихающий вдали.

Я отворачиваюсь от двери, охваченная тревогой, но стараясь казаться спокойной. Я не заламываю руки и не мечусь по комнате. Я просто иду в гардеробную и выбираю самую удобную одежду, какую только могу найти, – шелковую накидку цвета мерцающей бирюзы, как у хвоста русалки. Я достаю из комода бюстгальтер и трусики, с трудом надеваю их одной рукой, но в конце концов справляюсь и надеваю платье. Его легко натянуть через голову, оно эластичное и легкое, без пуговиц и молний, с которыми не справиться распухшим пальцам. Образ дополняют черные шелковые тапочки.

Гардеробная полна кутюрных нарядов всех цветов радуги, и все они моего размера. Подарок от моего жениха.

Боже, как бы я хотела, чтобы у меня была канистра с бензином и спичка. Я бы с удовольствием посмотрела, как все это горит.

В панель на стене ванной я говорю: — Я бы хотела погулять на улице.

Я говорю это властно, как будто нет никаких сомнений, что мне разрешат. Как будто я не раненая птица, запертая в этой красивой клетке.

То ли моя уверенность сработала, то ли это и так не было запрещено, потому что Астрид отвечает бодрым: — Конечно, мадам.

Отлично. Давайте-ка получше рассмотрим мою тюрьму. Проверим, где погнуты прутья.

Стефан отпирает дверь и распахивает ее, позволяя мне выйти в коридор. В ледяной коридор. При такой температуре трупы могли бы оставаться свежими месяцами.

Когда я вздрагиваю и провожу рукой по обнаженной руке, он снимает пиджак, не забывая при этом придерживать винтовку между ног, и молча накидывает его мне на плечи. Пиджак теплый и пахнет им самим: хвоей, сигаретным дымом и дешевым пряным одеколоном.

— Спасибо.

Он склоняет голову, затем снова берет винтовку и одаривает меня темным, непроницаемым взглядом: — Сюда.

Мы идем не тем путем, которым пришли вчера, не через главный вход и двери цвета полуночи. Вместо этого он ведет меня через череду комнат и коридоров, извилистых и, казалось бы, бесконечных, пока мы не выходим через дверь на простую мощеную подъездную дорожку в задней части дома.

Я оглядываюсь, нахмурившись.

— Вход для прислуги, — поясняет он.

Подъездная дорожка переходит в узкую грунтовую дорогу, ведущую на юг сквозь деревья. По обе стороны раскинулся луг. Дом остается позади, он возвышается на холме над дорогой, но расположен достаточно далеко, чтобы, если вы находитесь внутри и смотрите в окно, вы не смогли бы увидеть, где я стою.

Тишина была бы оглушительной, если бы не шепот ветра в кронах деревьев.

Я поворачиваюсь лицом к Стефану.

— Если собираешься меня пристрелить, давай покончим с этим быстрее. Мне холодно.

Он хмурит брови, глядя на меня так, словно я – загадка, которую он не может разгадать.

— Зачем ты это сделала?

— Сделала что?

— Предложила принять наказание Влада.

Его вопрос застает меня врасплох. Не только из-за мягкого тона, которым он был задан, – этот тон противоречит всему, что я о нем знаю, – но и потому, что это запрещено. Я уверена, он понимает, что, если я расскажу об этом Димитрию, он умрет. Или, по крайней мере, будет об этом сожалеть.

Так что, что бы ни стояло за его любопытством, это очень важно. Также важно, чтобы я сказала ему правду.

— Потому что он не сделал ничего плохого, кроме того, что оказался втянут в старую грязную игру между мной и Димитрием.

Он изучает мое лицо, хмурясь еще сильнее.

— Кто ты для него?

Я на мгновение задумываюсь об этом, пока туман играет вокруг подола моего платья.

— Вызов, я думаю. Хищники наиболее счастливы, когда охота дается нелегко.

Он качает головой, недовольный моим ответом.

— Я видел его с другими девушками. С тобой он не такой. Он как будто… зависим. Одержим.

«Потому что из всех женщин, которые у меня когда-либо были, только ты оказалась несломленной».

Я душу́ в себе воспоминание о словах Димитрия. Логика чудовища не имеет смысла для нормального человека. Мне требуется некоторое время, чтобы придумать что-то подходящее.

— Полагаю, все дело в том, что я знаю, как работает его мозг.

Стефан явно в замешательстве. Он пытается разобраться в наших отношениях. Думаю, я ему помогу.

— Я познакомилась с ним, когда мне было двадцать. Я была наивна. Как ребенок. Но это длилось недолго. Он держал в плену и меня, и мою мать, и делал с нами все, что хотел. Когда она умерла, я сбежала. — Я мрачно улыбаюсь. — Но ненадолго. Теперь он вернул меня. Димитрий хочет на мне жениться. Ужасное решение, потому что, как только у меня появится возможность, я его убью.

Стефан молча смотрит на меня, но за его глазами я вижу настоящий вихрь. Здесь есть что-то важное, что мне нужно вытащить наружу.

Я мягко произношу: — Ничего страшного, если тебе придется рассказать ему о моих словах. Я понимаю твое положение и то, кому ты предан.

Он шумно выдыхает и отводит взгляд.

— Ты ничего не знаешь о моей преданности.

Солдат дезертировал, но генерал еще не знает об этом. Это читается в каждой напряженной линии его тела, в каждом красноречивом движении лицевых мышц. Но за его напряжением скрывается что-то еще, более мрачная и болезненная эмоция, из-за которой он сжимает зубы и до побелевших костяшек сжимает оружие, стоя и глядя вдаль.

По моим рукам бегут мурашки. Я произношу: — Влад.

Не глядя на меня, Стефан кивает.

— Он был… твоим другом? Братом?

У него дергается кадык. Он быстро мотает головой, и я все понимаю.

Возлюбленным.

— Ох, Стефан, — выдыхаю я. — Мне так жаль.

Он говорит сквозь стиснутые зубы: — Это я устроил его на эту работу. Это была ошибка. Он не был создан для такой работы. Он был слишком… — Стефан делает паузу, чтобы сглотнуть. — Он не знал о моих чувствах. Никто не знает. Я вообще не понимаю, зачем тебе это рассказываю.

Наши взгляды встречаются. Эта крошечная вспышка узнавания.

— Понимаешь.

Между нами повисает невысказанное: потому что ты тоже хочешь убить Димитрия.

Больше не сказано ни слова. Я делаю вид, что прогуливаюсь по территории, и возвращаю Стефану его пиджак, прежде чем мы подходим к дому. Он идет за мной на почтительном расстоянии, пока я брожу по ухоженным садам, мерцающим в тумане. Когда моя обувь промокает насквозь и я больше не могу терпеть холод, я прошу Стефана отвести меня обратно.

На этот раз мы входим через парадную дверь, добравшись туда как раз в тот момент, когда на подъездную дорожку въезжает большой белый фургон. Пара вооруженных охранников, которых я видела ранее, приближается к фургону, и один из них стучит в окно водителя дулом винтовки. Мы со Стефаном заходим в дом прежде, чем я успеваю услышать, что происходит.

— Понравилась прогулка?

Я вздрагиваю от голоса Димитрия и оборачиваюсь. Он сидит в кресле с высокой спинкой в гостиной, одетый в черный шелк, в начищенных туфлях, с блестящими запонками, и ни один волосок не выбивается из прически. На мизинце у него сверкает перстень с печаткой из золота и оникса.

Он бросает взгляд на Стефана, его губы приподнимаются в улыбке, затем смотрит на меня.

Осторожнее, Эва. Не моргай.

Я холодно отвечаю: — Если бы твой пес не дышал мне в затылок, то понравилась бы больше.

— Хм-м.

Он откидывает голову на спинку кресла и несколько мгновений изучает меня из-под полуприкрытых век. Стефан стоит молча и неподвижно, его лицо ничего не выражает, поведение невозмутимо. Он справляется с этим куда лучше, чем Влад.

Не отрывая от меня взгляда, Димитрий поднимает руку и подзывает меня, сгибая указательный палец.

Я без колебаний подчиняюсь, но не тороплюсь. Он смотрит, как платье облегает мои бедра, когда я подхожу на шаг. Затем протягивает руку, хватает меня за запястье и усаживает к себе на колени.

Димитрий кусает меня за плечо, скользя рукой вверх по моему бедру. Я напрягаюсь и с шумом втягиваю воздух.

Какое же глупое решение я приняла, надев это платье. Тонкая ткань, в которой так легко запутаться, но так легко порвать. Надо было затянуться в корсет и обмотаться скотчем.

— Спокойно, любовь моя, — бормочет Димитрий, утыкаясь носом мне в шею, когда я инстинктивно отшатываюсь. — Иначе я подумаю, что тебе не нравится, когда я тебя трогаю.

От его тихого смешка по коже бегут мурашки. Он грубо щиплет меня за нежную кожу на внутренней стороне бедра и снова смеется, когда я вскрикиваю от боли и сжимаю ноги.

Стефан бесстрастно наблюдает за нами, с почти скучающим выражением лица. Но в его глазах появляется искра чего-то, чего там раньше не было. Вспышка гнева, появившаяся на секунду и тут же подавленная.

— Прошу прощения, сэр.

Димитрий поднимает глаза на охранника, стоящего в коридоре. Тот высокий и широкоплечий, с коротко стриженными темными волосами и носом, который был сломан явно не раз.

— Портной прибыл.

— А! — Димитрий сияет. — Веди его сюда.

Портной? Это тянущее чувство – мой желудок падает куда-то вниз.

Охранник вводит пожилого мужчину с узловатыми руками и копной белых волос. Несмотря на то, что он сгорблен и хромает, держится он с достоинством. На нем дорогой костюм в темно-синюю тонкую полоску. Галстук-бабочка и шелковый нагрудный платок – красного цвета.

Его сопровождает другой мужчина, гораздо моложе, в помятом бежевом кардигане и черных бифокальных очках на крупном носу. На шее у него висит портновский сантиметр. Это его помощник.

Они кланяются. Старик бормочет почтительное приветствие.

— Заходи, Алексей. Добро пожаловать.

Старик указывает на своего спутника.

— Мой сын, Анатолий.

Сын снова кланяется. Он нервничает, потеет, поправляет очки на носу, не отрывая взгляда от пола. Очевидно, отец предупредил его о том, кто их заказчик. Эти двое заслуживают моей вечной благодарности, потому что Димитрий отвлекся.

— Вы принесли образцы?

Алексей кивает.

— Отлично. Давайте начнем. Эвелина, раздевайся.

Алексей, Анатолий, Стефан и охранник смотрят на меня. Лицо заливает краска.

Я понимаю, что мое унижение – это часть плана, что Димитрий устроил это не только как очередное испытание на послушание, но и как одно из тех мелких унижений, которые ему так нравятся. Если я хочу заслужить его доверие, я должна делать все, что он велит.

Но было бы легче проглотить пылающий меч, чем заставить свои онемевшие конечности двигаться.

Димитрий ждет, мягко улыбаясь и глядя мне прямо в глаза. Мой выбор очевиден. Подчиняйся или плати. В любом случае он побеждает.

Только в этой битве, — напоминаю я себе, — но не в войне.

Я встаю и поворачиваюсь лицом к Анатолию и Алексею. Трясущимися пальцами снимаю перевязь с шеи, позволяю куску ткани упасть на пол и спуска платье с плеч. Оно собирается на талии. Мне приходится стягивать его с бедер, по одному за раз, а затем позволить ему соскользнуть по ногам, пока оно не собирается лужицей у моих лодыжек. Весь этот процесс занимает целую вечность.

И вот я стою в бюстгальтере и трусиках, обхватив себя руками, несчастная, но смирившаяся. Чем скорее это закончится, тем лучше.

На мгновение в комнате повисает абсолютная тишина, пока Димитрий не обращается к Алексею: — Может, ей и белье снять? Так мерки будут точнее?

Это звучит вежливо и смертельно опасно. Жар в моих щеках разгорается еще сильнее. Дышать становится невозможно.

Алексей, будучи настоящим профессионалом, качает головой.

— Для точной посадки лучше всего, если на ней будет то нижнее белье, которое она наденет в день церемонии.

О, слава богу. Значит, будет не полное унижение.

Вот только я забыла, с кем имею дело.

Поправляя запонки, Димитрий небрежно бросает: — В таком случае, ей нужно снять с себя все. В день нашей свадьбы под платьем она будет абсолютно голой. — Он смотрит на меня, его глаза блестят, а уголки губ подрагивают в улыбке.

Мне жаль Анатолия, у него такой подавленный вид. Наверное, он хороший мальчик. Ходит в церковь. Любит свою маму. Алексей слишком умен, чтобы как-то реагировать, и просто ждет. Стефан тоже ждет с непроницаемым лицом, сдерживая вспышку гнева.

А вот другой охранник ухмыляется.

— Вы двое. — Я киваю на Стефана и ухмыляющегося охранника. — Убирайтесь.

Стефан умен. Он не выполняет мое указание, а вместо этого смотрит на Димитрия.

Я говорю Димитрию: — Конечно, решать тебе, но оставлять их здесь неразумно. — Я поворачиваю голову и встречаюсь с ним взглядом. — Если только ты не думаешь, что они будут держать руки при себе, когда тебя не будет рядом.

— Возможно, я дал им разрешение, — протягивает Димитрий.

Он тычет в меня палкой, пытаясь добиться реакции. Я ему ее не дам.

— Ты бы позволил прислуге спать со своей женой?

— Ты еще не моя жена.

— Но скоро стану. И тогда все твои люди смогут сказать, что работают на рогоносца. Не думаю, что это вызовет у них глубочайшее уважение.

Выпад. Парирование. Финт. Мы можем ходить по кругу, до бесконечности. К сожалению, его рапира всегда острее моей.

Глядя на меня в упор, Димитрий произносит: — Если ты не разденешься догола в течение следующих десяти секунд, я созову всю прислугу, изобью тебя до крови у них на глазах, а затем трахну на глазах у всех, и тогда у них появится гораздо больше тем для разговоров, чем то, что я рогоносец. Выбор за тобой.

Его улыбка ангельская. Все в комнате задерживают дыхание.

С пылающими щеками я завожу руки за спину и расстегиваю бюстгальтер.