ВОСЕМЬ

ЭВА

Мы садимся в «Фантом» и едем. Стефан следует за нами на другой машине. Влада оставляют гнить там, где он упал, на камнях подвала.

Я снова погружаюсь в то черное место внутри своей головы, которое становится все более и более уютным. Там тихо и безопасно – словно в теплой каморке под лестницей страшного старого дома, где я могу подтянуть колени к подбородку и спрятаться от чудовищ.

Чудовищ, чей знакомый смех намекает, что, возможно, я тоже одна из них.

— Мы приехали.

Я сонно моргаю, мысли в голове вялые и тягучие. Глядя в окно на туманно-серый рассвет, я вижу особняк, но этот совсем не такой мрачный, как предыдущий. Белый и просторный, он стоит на холме в окружении таких высоких вечнозеленых деревьев, что, должно быть, они растут здесь уже не одно столетие.

— Куда?

Я смотрю, как над деревьями лениво кружит ястреб. Он резко накреняется и, словно пуля, ныряет за живую изгородь, а затем снова появляется в небе, сжимая в когтях маленький извивающийся комочек.

— Домой.

Когда я поворачиваюсь к Димитрию, его голубые глаза блестят от возбуждения. Он сидит рядом, близко, но не прикасаясь ко мне, и жар его тела служит постоянным напоминанием о том, что под его холодной, безупречной внешностью бьется пульс зверя.

— Я счел разумным подыскать нам новое гнездышко. Учитывая обстоятельства.

«Учитывая обстоятельства» означает, что у Табби и Коннора есть его старый адрес, и они искали бы меня там. Естественно, он спланировал все заранее. Мой захват, капитуляцию, согласие на его предложение. Интересно, удивила ли я его тем, как быстро сдалась.

Скорее всего, нет. Сколько я его знаю, Димитрий всегда мог предугадать каждый мой шаг. Моя голова для него, как хрустальный шар. Он может заглянуть мне в глаза и увидеть мое будущее.

Он ничего не говорит о Конноре и Табби, но это все читается в легком напряжении его губ. Меня еще не наказали за то, что они увели деньги с его банковских счетов, но я подозреваю, что это еще впереди.

Я слышу, как глухо звучит мой голос, когда я говорю: — Да. Это было разумно. Учитывая обстоятельства.

— Ты кажешься уставшей.

Он не иронизирует, просто констатирует факт. Его взгляд скользит по моему избитому лицу, помятым джинсам и грязным босым ногам, а затем возвращается наверх и останавливается на моих растрепанных волосах. Его губы кривятся в неодобрении.

— Я остригла их на «Серебряной Тени» после того, как Киллиан похитил меня, — говорю я. — Я не хотела, чтобы он снова мог использовать их как поводок, удерживая меня, пока избивает.

Я объясняю это как нечто само собой разумеющееся, как будто это случилось с кем-то другим, кого я никогда не встречала. Так оно и есть. Смутное воспоминание, размытое по краям, уже начинает угасать.

— Киллиан? — произносит Димитрий, и в его голосе проскальзывает жестокость. — Так он тебе представился?

— Да.

Его лицо каменеет. Спустя мгновение он говорит: — Он дорого заплатит за то, что причинил тебе вред.

Я испытываю какое-то странное любопытство, слыша его гнев из-за того, что меня ударил другой мужчина. Должно быть, это отражается на моем лице, потому что Димитрий спрашивает: — Что?

— Могу я снова говорить откровенно?

— Тебя не накажут за честность со мной, только за неповиновение.

Не подумав, я выпаливаю: — Это что-то новенькое.

Он издает тихий, недовольный вздох.

— Нет. Есть разница между дерзостью и честностью, грубостью и правдой, бунтарством и простым непониманием того, чего я хочу.

— Однажды ты сломал мне руку за то, что я забыла заправить постель.

Димитрий смотрит на меня ровным и холодным взглядом.

— Я поручал тебе заправлять постель?

Я задумываюсь.

— Не в тот конкретный день.

— Но это было постоянным правилом. Я не менял его с момента установления. А значит, ты ослушалась, следовательно, была наказана.

Когда я смотрю на него с приоткрытым ртом, пытаясь осознать безумие его логики, он улыбается.

— Позволь мне объяснить. Ответь на следующие вопросы. Как ты думаешь, я злюсь на тебя за то, что ты переспала с другим мужчиной?

— Нет, — мгновенно отвечаю я, — потому что ты сам это организовал. Ты хотел, чтобы у меня появились чувства к другому мужчине, чтобы вернуть себе рычаг давления, который ты потерял после смерти моей матери.

— Верно. Но разве я когда-нибудь запрещал тебе спать с другим мужчиной?

На этот раз мой ответ не такой быстрый.

— Не думаю, что ты говорил это прямо, но это определенно подразумевалось.

— Мне было бы плевать, даже если бы ты перетрахалась со всей русской армией. Но только в том случае, если бы сначала получила на это мое разрешение.

Ошеломленная, я слабо произношу: — О. Как прогрессивно.

Димитрий пожимает плечом.

— Не совсем. Я просто хотел бы на это посмотреть.

— Но ты собирался заставить Влада выпороть меня. Почему ты злишься на Киллиана, а на Влада – нет?

Он пристально смотрит на меня, ожидая, когда до меня дойдет.

— Потому что у Киллиана не было разрешения?

— Потому что у него хватило наглости украсть тебя и попытаться использовать для шантажа. И да, также потому, что у него не было разрешения распускать руки. Ты расскажешь мне о нем все позже. — Его голос становится хриплым. — Я хочу услышать, что он сделал, чтобы оставить все эти синяки, которые были на тебе в присланном им видео.

Его голос становится хриплым не от гнева, а от возбуждения.

Этот человек, как луковица зла. Снимите один вонючий слой, и под ним обнаружится другой, еще более гнилой.

Димитрий неверно истолковывает выражение моего лица как замешательство.

— Не усложняй. Все очень просто. Делай то, что я тебе говорю. Если я не говорю тебе что-то делать – не делай этого. Идеальный пример: зажигалка, которую ты взяла у Влада. Ты знала, что это неправильно. Если бы я хотел, чтобы она у тебя была, я бы тебе ее дал.

Ах, но тогда бы ты не смог провернуть этот прекрасный психологический трюк, заставив меня саму навлечь на себя беду и попутно убив невинного человека.

Мы сворачиваем на длинную извилистую подъездную дорожку и снижаем скорость. Впереди за лобовым стеклом виднеется огромный дом. Мы останавливаемся перед двойными высокими резными деревянными дверями, выкрашенными в черный цвет.

Цвет волос Назира.

Мне приходится зажмуриться, чтобы сдержать слезы.

Стефан угрюмо следует за Димитрием и мной, пока мы идем через гулкое фойе и главный коридор особняка. Каждая поверхность блестит так, что мне хочется надеть солнечные очки, чтобы не слепило глаза.

Мрамор, зеркала и полированное дерево лишь изредка разбавляются шелковыми гобеленами или турецкими коврами. Вазы с лилиями из Касабланки наполняют воздух резким, приторно-сладким ароматом, который ассоциируется у меня с жизнью под пятой Димитрия и который я люто ненавижу.

Время от времени нам встречаются слуги в униформе. Все они останавливаются и молча кланяются, пока мы не проходим мимо, не поднимая глаз от пола. Наши шаги гулко отдаются эхом от стен.

Это место напоминает мавзолей.

Чем он, полагаю, для меня и является.

— Ты снова улыбаешься, — замечает Димитрий, останавливаясь перед закрытыми двустворчатыми дверями. Они белые, с золотыми ручками и соответствующей отделкой.

Я подношу руку к губам, с тревогой обнаружив, что он прав.

В нескольких шагах сбоку и позади стоит Стефан, наблюдая за мной. Его взгляд холодный и пронзительный, как у следователя, ожидающего ответа в перерывах между дроблением ваших пальцев на ногах молотком.

Димитрий поворачивает золотые ручки дверей и распахивает их, открывая вид на огромные апартаменты внутри.

Здесь все белое, ослепительно белое, от кессонного потолка до глянцевых мраморных полов. Вся мебель, статуэтки и предметы искусства, даже бархатные портьеры, обрамляющие окна, имеют оттенок свежевыпавшего снега. Ни единое пятнышко цвета не нарушает этого единообразия, здесь нет ни одного растения, ни одного журнала.

Я осматриваюсь, моргая.

— Как уютно и гостеприимно. Словно в ледяной пещере.

Димитрий бросает на меня косой взгляд, один уголок его губ приподнимается. Его тон становится язвительным.

— Я хотел, чтобы люкс для новобрачных отражал чистоту нашей любви.

Люкс для новобрачных. Меня сейчас стошнит.

— Надеюсь, твоя экономка умеет выводить пятна крови.

Он смотрит на меня, не уверенный, имею ли я в виду свою кровь или его.

Я делаю шаг вперед, но Димитрий останавливает меня резким: — Подожди. — Когда я смотрю на него в замешательстве, он наклоняется и берет меня на руки.

— Ты, должно быть, шутишь, — произношу я.

— Ты же знаешь, я старомоден.

— Конечно. Как испанская инквизиция.

— Остроумно, но ты пожалеешь об этом. — Димитрий перешагивает порог и вносит меня внутрь.

Стефан остается прямо за дверями, но его глаза следят за мной, как пара лазеров. Я стараюсь не думать о том, каким алчным был его взгляд, когда он думал, что получит место в первом ряду на моем наказании в подвале. Я могу сосредоточиться только на одном дьяволе за раз.

Димитрий пересекает люкс и входит в прилегающую ванную комнату, которая размером с лобби отеля. Он ставит меня на ноги возле огромной фарфоровой ванны и выпрямляется, и тут я замечаю, каким бледным он стал. А на его верхней губе появилась испарина, которой не было еще пару минут назад.

Интересно. У него худощавое телосложение, но он невероятно силен и вынослив, как марафонец. Должно быть, та пуля нанесла больший урон, чем я предполагала.

Пуля Назира.

Я прижимаю руку к сердцу, чтобы унять внезапную боль.

— Приведи себя в порядок. Я пришлю горничную помочь тебе. Позже сегодня тебя осмотрит врач. А пока отдыхай. Тебе нужно восстановить силы.

Я отвожу взгляд от его многозначительной улыбки и сосредотачиваюсь на комнате. Должно же быть что-то, что я смогу использовать как инструмент или оружие: возможно, бритва. Ручка. Я заметила, что на окнах нет решеток…

— Не утруждай себя попытками сбежать.

Димитрий кладет руку мне на поясницу. Это доминирующий жест, жест собственника и предупреждение, несмотря на мягкость прикосновения.

— Окна небьющиеся, а в стенах скрыты камеры. Твое поведение определяет степень твоей свободы. Если ты меня разочаруешь, ты никогда не выйдешь из этой комнаты.

— Я понимаю.

Он внимательно вглядывается в мое лицо, но я знаю, что оно ничего не выражает, потому что я ничего не чувствую. Внутри меня пустота, бесплодная пустошь, лишенная жизни, как эта комната лишена красок.

— Если тебе что-то понадобится, воспользуйся местным телефоном. — Он кивает на небольшую цифровую панель на стене рядом с зеркалом. Синий сенсорный экран ждет моей команды.

Мне нужен мышьяк. Мне нужно мачете. Мне нужен заостренный кол, чтобы вонзить его прямо в твое небьющееся сердце.

Я поворачиваюсь к нему, сохраняя непроницаемое лицо.

— А свадьба? Когда она состоится?

Димитрий некоторое время молча рассматривает меня, его взгляд задерживается на моих губах.

— Полагаю, тебе понадобится время, чтобы выбрать платье.

— У меня… есть просьба.

Он приподнимает светлые брови, но ничего не говорит.

— Я не хочу спать с тобой до этого времени. — Мой тон непринужденный, как будто я торгуюсь из-за цены на шарф в одном из киосков на моем любимом рынке в Косумеле, а не говорю о собственном унижении.

Выражение лица Димитрия становится опасным.

— Ты слишком много на себя берешь.

— Теперь я твоя. Какая разница, сколько пройдет недель, если это только разожжет твой аппетит?

— Недель? О, любовь моя, ты заблуждаешься на мой счет.

Когда я вижу выражение его глаз, у меня во рту пересыхает.

Димитрий хватает меня за задницу и прижимает к себе, другой рукой обхватив мое горло. Он впивается в меня поцелуем, прикусывая губу так сильно, что идет кровь. А когда отстраняется, то тяжело дышит и рычит.

— Мы поженимся через три дня. Если этого времени хватило Христу, чтобы воскреснуть из мертвых, то хватит и нам, чтобы подготовиться к священному браку.

Он отталкивает меня и выходит, поправляя галстук. Двери люкса захлопываются, ключ поворачивается в замке, и наконец – слава богу – я остаюсь одна.

Три дня. Господи, помоги мне.

Я промокаю губы пушистым белым полотенцем и испытываю болезненное удовлетворение, когда на нем остается алая полоса. Затем я сбрасываю с себя пиджак и пинком отправляю его в угол.

Как Димитрий и обещал, вскоре появляется горничная. Она нерешительно стучит в дверь, и ее впускает угрюмый Стефан. Служанка молода, лет двадцати, невзрачная брюнетка с округлыми плечами и бегающими глазами. Она вздрагивает, когда я спрашиваю, как ее зовут. Она не отвечает. Опустив глаза, она наливает воду в ванну и добавляет содержимое одного из флаконов со сладким ароматом, которые стоят на зеркальном подносе на столешнице.

Затем она делает ряд непонятных движений руками, ее пальцы мелькают, как молнии.

— Извини, — мягко говорю я. — Я не понимаю, что ты имеешь в виду.

Девушка приближается ко мне так, как подходят к дикому животному: медленно, с осторожностью, подняв руки. Она бросает взгляд на мои расстегнутые джинсы и указывает на ширинку.

— А. Ты хочешь помочь мне их снять?

Она кивает. Я испытываю странное облегчение и более чем благодарна.

— Хорошо. Я могу расстегнуть молнию, но не могла бы ты стянуть их с бедер?

Она кивает. В ее манерах есть что-то, что заставляет меня ей доверять, несмотря на ее очевидную настороженность ко мне. Я позволяю ей помочь мне раздеться, а затем шагаю в горячую воду, шипя от боли, когда она касается рубцов на ногах. Но это терпимо, и вода кажется приятной, поэтому я медленно опускаюсь, пока не сажусь, положив руку с шиной на бортик, чтобы она оставалась сухой.

Горничная стоит в стороне с широко раскрытыми глазами.

Она видела мою спину.

— Готова поспорить, в одном из этих шкафчиков под раковиной есть лечебная мазь. Не могла бы ты посмотреть для меня?

Она кивает, отходит к длинной мраморной раковине и открывает шкафчики и ящики, пока не находит тюбик с мазью и триумфально не поднимает его вверх.

Для меня это не сюрприз. Димитрий всегда держал хороший запас заживляющих мазей, бинтов и обезболивающих, потому что они требовались слишком часто.

— Отлично. Спасибо. Может, поможешь мне намазаться, когда я вылезу?

Она снова кивает, затем складывает руки на талии, опуская глаза.

Я хочу спросить ее, как она сюда попала и кто она такая, но она немая, а я не знаю языка жестов. Что, конечно, идеально соответствует целям Димитрия. Чем меньше я могу общаться с персоналом, тем лучше.

Я откидываю голову назад в воду, чтобы намочить волосы, затем спрашиваю горничную, есть ли шампунь. Она выбирает еще один флакон с мраморного столика, и я позволяю ей налить каплю шампуня мне на ладонь. Я тру голову одной рукой, затем снова неуклюже окунаюсь, стараясь держать больную руку приподнятой.

Увидев мою беспомощность, она поднимает палец, затем исчезает в другой комнате. Она быстро возвращается с пустым хрустальным кувшином и жестом просит меня сесть прямо и откинуть голову назад.

Затем она зачерпывает воду из ванны кувшином и начинает смывать шампунь с моих волос.

Я закрываю глаза, снова испытывая благодарность, и в то же время беспокоясь о том, насколько отстраненной я себя чувствую. От всего, что со мной происходит. Я даже не испытываю никакого стеснения от того, что сижу голая перед совершенно незнакомым человеком.

Если это шок, я благодарна и за него, потому что это лучше, чем альтернатива: что я действительно такая стойкая, какой меня сделал Димитрий.

Ведь если он прав в этом, он прав и во всем остальном.

А значит, я тоже чудовище.

Не будь смешной. Твой мозг справляется с сокрушительной психологической травмой. Ты отрицаешь реальность своей ситуации и то, что все это происходит с тобой. Чувствовать отстраненность – нормально. Это защитный механизм. С тобой все в порядке.

— За исключением того, что я слышу твой голос в собственной голове, Зверь.

Я не понимаю, что произнесла это вслух, пока не бросаю взгляд на горничную, которая выглядит так, словно мысленно ищет крест и святую воду.

— Прости. Я сейчас сама не своя.

Мой смех звучит странно и неуместно. Я понимаю это, потому что горничная медленно отступает на несколько шагов, а затем стоит там, моргая и сглатывая.

Я тяжело вздыхаю и закрываю глаза.

— О боже. Мне так жаль. Я не хотела тебя напугать. Я уверена, что ты очень милая девушка, которой не повезло попасть на работу к психопату, и ты насмотрелась всякого дерьма, а теперь я тут, выгляжу как боксерская груша и разговариваю сама с собой, а ты должна обо мне заботиться. Я не виню тебя за то, что ты испугалась. Просто не обращай на меня внимания. У меня какой-то нервный срыв.

В подтверждение своих слов я тут же заливаюсь слезами.

Я подтягиваю колени к груди и упираюсь в них лбом, а потом раскачиваюсь в воде и рыдаю, обхватив здоровой рукой голени, а сломанной – испытывая адскую боль. Я плачу до тех пор, пока не начинаю икать, и пока не выжимаю из себя все силы.

Затем я чувствую, как кто-то легонько похлопывает меня по плечу, и поднимаю глаза.

Рядом с ванной стоит горничная с пушистым белым полотенцем в руках. На ее лице неуверенная улыбка. Она показывает на меня и складывает большой и указательный пальцы в форме буквы «О». Не знаю, хочет ли она сказать, что со мной все будет в порядке, или что я просто очень сильно плакала, но она больше не боится меня, так что я считаю это победой.

Собравшись с последними силами, я поднимаюсь и выхожу из ванны, позволяя ей вытереть меня. Я стою, дрожа от изнеможения. Она кладет руку мне на плечо, и я встречаюсь с ней взглядом.

Девушка указывает на синяки на моей спине, ее взгляд полон вопросов.

— Димитрий немного поразвлекся со мной ранее.

Она медленно кивает, ее глаза становятся жесткими. Затем она указывает на свой рот.

— Я не понимаю.

Она указывает на мою спину, а затем на свой рот.

— Ты хочешь сказать, что Димитрий – причина, по которой ты не говоришь?

Когда она кивает, мой желудок медленно скручивается в узел.

— О боже. Мне страшно спрашивать.

Впрочем, мне и не нужно, потому что она просто открывает рот и показывает, что с ней сделал Димитрий.

Тошнота сменяется обжигающим приливом желчи к горлу, когда я смотрю на изуродованный обрубок плоти – все, что осталось от ее языка.