СЕМЬ

ЭВА

Ледяной воздух подвала становится наэлектризованным, пока двое телохранителей молча смотрят на меня, ожидая, когда я подчинюсь приказу Димитрия и сниму одежду.

Если я этого не сделаю, с меня сорвут ее силой. Я знаю, что Димитрию бы понравилось, если бы я начала сопротивляться. Не уверена, заставил бы он Влада раздеть меня, чтобы просто посмотреть, или сделал бы это сам, но в любом случае он смаковал бы каждое мгновение моего сопротивления. Почти так же сильно, как сейчас он смакует каждое мгновение моего замешательства.

По испуганному выражению лица Влада я понимаю, что теперь он осознает, что именно ему предстоит меня наказывать. Он часто моргает, сжимая в руке хлыст. Однако его друг, похоже, заинтригован разворачивающейся драмой. Он приподнимает брови, его глаза горят. Он не ожидал такого зрелища, но, кажется, с нетерпением его ждет.

Димитрий же просто наблюдает. Цезарь в Колизее, с интересом смотрящий, как выводят львов.

— Дай мне свое оружие, — говорит Димитрий Владу. — Тебе понадобятся обе свободные руки.

Влад протягивает ему винтовку. Вся кровь отхлынула от его лица. Я испытываю к нему странную жалость, как бы нелепо это ни было.

— Все в порядке, — говорю я ему. — Это не твоя вина. Давай просто покончим с этим.

Влад снова сглатывает. Димитрий издает тихий нетерпеливый вздох. Откуда-то снаружи доносится еще один далекий раскат грома.

Я уже собираюсь попросить Влада не бить по почкам, когда он шокирует всех, произнеся самое нелюбимое слово Димитрия.

— Нет.

На мгновение я решаю, что мне послышалось. Но затем я бросаю взгляд на лицо Димитрия, на его побелевшие, сжатые губы и раздувающиеся ноздри, и понимаю, что не ошиблась.

— Я не могу ударить женщину, — нервно продолжает Влад. — Простите, сэр, но я никогда…

Оглушительный грохот выстрелов заставляет его замолчать.

Я вскрикиваю и падаю на кровать, закрывая голову руками. Звук выстрелов в маленькой каменной комнате невыносимо режет слух, как будто в оба уха одновременно вонзаются ледяные пики. Затем шум стихает, и остается только едкий запах пороха и ужасный булькающий звук, который я узнаю инстинктивно, еще до того, как оборачиваюсь.

— Жаль, — говорит Димитрий, глядя сверху вниз на скрюченное тело Влада на полу.

Из рваной раны на его шее пульсирующей дугой хлещет кровь, брызгая на грубую каменную стену. Его глаза безумны, рот разинут. Руки беспомощно хватаются за горло.

Почувствовав тошноту, я закрываю глаза и отворачиваюсь.

— А что насчет тебя, Стефан? Как твоя совесть относится к избиению женщины?

Ответ звучит без колебаний: — Ваш приказ – моя совесть.

— Отлично. Эвелина?

Когда я смотрю на Димитрия, он делает жест рукой, указывая, где я должна встать, чтобы принять порку.

Ты должна выжить. Подумай о той крошечной искре жизни. Стефан захочет произвести хорошее впечатление, он не станет сдерживаться, он может реально покалечить тебя, а ты должна выжить ради этой искры, искры, искры.

Меня захлестывает волна паники. Желудок подкатывает к горлу.

Влад мог бы стать союзником, но Стефан – точно нет. На кону может стоять нечто куда большее, чем моя гордость. Мне нужно сделать что-то радикальное.

Я сползаю с кровати и опускаюсь на колени на пол перед Димитрием. Склонив голову, говорю: — Хозяин. Пожалуйста, прости меня.

Если до этого мне казалось, что воздух наэлектризован, то теперь он превратился в огонь.

— Оставь нас, — говорит Димитрий.

Он передает оружие Стефану, затем шаги Стефана эхом отражаются от стен, затихая по мере того, как он быстро поднимается по ступеням. Тяжелая деревянная дверь открывается и закрывается, и я остаюсь наедине с дьяволом, стоя перед ним на коленях.

Он подходит ближе, пока его блестящие черные туфли не оказываются в нескольких сантиметрах от моих колен.

Влад издает последний тихий булькающий звук. Его руки безжизненно падают на пол.

Затем надолго воцаряется тишина, которую нарушает лишь раскаты грома, разносящиеся по небу.

— Посмотри на меня.

От гнева в голосе Димитрия по моему телу пробегает дрожь. Я поднимаю глаза, сердце бешено колотится.

— Ты очень мило выглядишь, стоя на коленях в такой очаровательно покорной позе. Но я никогда не требовал, чтобы ты называла меня хозяином. Почему ты делаешь это сейчас?

Я ломаю голову в поисках остроумного ответа, но ничего не приходит в голову.

— Пока ты жив, я не буду свободна. Кем еще это может делать тебя, как не моим хозяином?

Это его радует, но в то же время тревожит. В этих словах, как ядовитая нить, сквозит жажда мести. «Пока ты жив». Это угроза, замаскированная под правду, и Димитрий это понимает. Но по какой-то причине это не выводит его из себя.

— Ты никогда не была рабыней, Эвелина. И сейчас ей не являешься.

Меня сбивает с толку его волчье выражение лица и напряженное ожидание в глазах, как будто он ждал этого момента. Я думала, что демонстрация покорности даст мне время и, возможно, смягчит наказание, но он, похоже, забыл о том, что собирался меня избить. У него на уме что-то другое, что-то более мрачное.

— Кто же тогда? Заложница?

— Скорее… ученица.

На мгновение я впадаю в ступор.

Затем ключ в моей голове вставляется в старый, заржавевший замок и поворачивается. Дверь в пустую комнату со скрипом приоткрывается, петли стонут. Я стою на пороге, вглядываясь в темноту, в поисках монстра, который всегда ждал своего часа, чтобы появиться на свет.

Замерев, я повторяю: — Ученица?

Понизив голос, Димитрий говорит: — Ты никогда не задумывалась, почему я держал тебя так близко? Почему позволял тебе присутствовать на деловых встречах? Почему я испытывал тебя снова и снова, чтобы посмотреть, что нужно сделать, чтобы сломить тебя? Подумай, Эвелина. Ты знаешь, я не тот человек, который делает что-то без веской причины.

Внутри комнаты меня ждет не монстр, а картина. Картина на мольберте, нарисованная пальцами и кровью убийцы, который восторженно смеялся над собственным творением Франкенштейна, пока оно оживало под его руками.

Димитрий внимательно наблюдает за мной, ожидая, когда я увижу всю картину целиком. Ожидая, когда я обнаружу в центре свое собственное изображение, где я держу его за руку.

И я вижу. Вижу с такой ясностью, которая выжигает мне мозг, словно солнце.

Он гончар. Я глина. Все эти годы, пока я думала, что меня просто пытают, происходило нечто куда более зловещее.

Меня растили под него.

Воздух пахнет кровью. Пол под моими коленями твердый и холодный. И в самом темном уголке моей души распускается зловещее семя.

Он говорит людям, что я его жена.

— Каждому королю нужна королева, — произношу я, вглядываясь в бездонные глубины его глаз.

Его щеки вспыхивают от возбуждения.

— Именно.

Вот мы и добрались до главного. Истинной цены, которую я заплачу за свою глупость – влюбленность.

В былые времена, до Назира, я бы разрыдалась. Я бы сжалась в комок и приняла это как свою долю. Я была бы дочерью своей матери и извлекла бы максимум из любой мерзости, которую жизнь решила бы мне подкинуть, словно помои свиньям. Но теперь я вижу гораздо дальше самой себя, вижу будущее, будущее, в котором миллионы людей останутся живы, потому что мне представилась возможность обыграть дьявола в его собственной игре.

Будущее, в котором, возможно, будет жить и мой ребенок.

Будущее, созданное моей готовностью совершить немыслимое, но необходимое.

Но я не должна казаться слишком жаждущей этого, иначе эта ищейка меня раскусит.

— Ты знаешь, что я тебя ненавижу. Знаешь, что не можешь мне доверять.

— Меня не интересуют твои чувства, а доверие – это товар, с которым я не имею дела. — Он бросает кривой взгляд на тело Влада.

— Тогда что именно ты предлагаешь?

Димитрий берет меня за подбородок, проводя большим пальцем по моей нижней губе.

— Ты прожила со мной четверть своей жизни. На моих глазах ты превратилась из девочки в женщину. И посмотри на себя сейчас. Ты сильная. Стойкая. Непреклонная, хотя тебе это так дорого обходится. Теперь ты воин, Эвелина, потому что я сделал тебя такой. Все, чем ты являешься или когда-либо могла бы стать, – это благодаря мне.

Мне хочется кричать, но я напряженно жду, потому что знаю, что дальше будет хуже.

— Ты вкусила свободу. Я дам тебе еще, если ты это заслужишь. Я дам тебе почти все, что ты захочешь, если ты это заслужишь. — Его голос становится хриплым. — Потому что ты, и только ты, точно знаешь, что мне нужно.

О да, я очень хорошо знакома с его потребностями. Когда я думаю о том, что Димитрий подразумевает под «заслужишь», на языке скапливается слюна. Я сглатываю, чтобы не плюнуть.

— Я не понимаю.

— Все очень просто. Ты выйдешь за меня замуж.

Я вздрагиваю, настолько потрясенная, что чуть не падаю.

Моя реакция его абсолютно не смущает.

— Или проведешь остаток жизни запертой в этом подвале.

Он убирает руку от моего лица и отворачивается к лестнице. Затем бросает через плечо: — Я дам тебе время подумать.

— Мне не нужно время.

Димитрий останавливается, медленно поворачивается и пристально смотрит на меня.

Выдерживая его взгляд, я поднимаюсь, пока мы не оказываемся лицом к лицу; и остывающее тело Влада – единственный свидетель сделки с дьяволом, которую я собираюсь заключить.

С обращенным в пепел сердцем я говорю дьяволу: — Я выйду за тебя.

В ответ он демонстрирует мне ослепительно белоснежные зубы.

В качестве подарка на помолвку я получаю ту самую порку, за которую умер Влад.

Тяжело дыша, со лбом, блестящим от пота, Димитрий стоит над кроватью и моим дрожащим, обнаженным телом. Я лежу лицом вниз, задыхаясь от боли, мои щеки горят, но остаются сухими. В кулаке я сжимаю грубое серое одеяло. Моя сломанная рука нестерпимо болит. По ногам, ягодицам и верхней части спины, словно огненные полосы, тянутся рубцы.

Мне не пришлось предупреждать его, чтобы он был осторожен с почками. Димитрий знает, как это делается.

Он заставил меня перечислить каждый проступок, совершенный мной с тех пор, как он нашел меня в квартире, начиная с того момента, как я назвала его ублюдком. Список оказался длинным. Он помогал мне, когда я что-то забывала. Затем он заставил меня снять одежду, пока сам наблюдал, а его глаза полыхали живым огнем. И, наконец, он заставил меня поблагодарить его за наказание, которое мне предстояло понести.

Во всем этом было что-то от религиозной церемонии. Не хватало только облатки для причастия и глотка церковного вина.

Я дала ему все, что он хотел, без тени колебания или упрека.

Эвелина 2.0. Девушка, которая терпит любое унижение, чтобы заставить дьявола ослабить бдительность.

Думаю, я отравлю эту суку.

Представляя это, я издаю звук, который Димитрий ошибочно принимает за мольбу.

— А ты чего ожидала, шампанского и роз?

В его голосе слышится смех. Это риторический вопрос. Он знает, что я прекрасно понимала, чего ожидать. Я прикусываю язык и сосредотачиваюсь на трещине в каменной стене напротив, прослеживая ее извилистый путь до самого пола.

Когда мой взгляд падает на тело Влада, я быстро отворачиваюсь.

Господи, его глаза все еще открыты.

— Хорошо, любовь моя. Молодец.

Димитрий склоняется надо мной, убирая волосы с моего лица. Он целует меня в щеку, его дыхание обжигает кожу. Я заставляю себя не реагировать, потому что знаю: худшее позади.

Если бы у него были другие планы на мое тело, он бы начал именно с этого.

Он отстраняется, приглаживая волосы, и бросает хлыст на неподвижную грудь Влада. Затем наблюдает, как я осторожно встаю, морщась и стискивая зубы, чтобы сдержать подступающий к горлу стон.

Избегая его взгляда, я натягиваю джинсы, то и дело останавливаясь, чтобы глотнуть воздуха и побороть головокружение.

Я не могу застегнуть джинсы одной рукой, и не могу просунуть сломанную руку в пройму футболки. Мне пришлось снять перевязь, чтобы снять футболку, но сейчас мне слишком больно, чтобы снова ее надевать, поэтому я просто беспомощно смотрю на нее.

— Вот.

Димитрий поднимает с пола перевязь, накидывает ее мне на шею и укладывает мою забинтованную руку в тканевую «колыбель». Он снимает пиджак и легко накидывает его мне на плечи. Я шиплю от боли, когда ткань касается моей пылающей спины.

— Тише. Я не порвал кожу.

Сейчас он спокоен, его аппетиты на данный момент удовлетворены. В общем и целом, это был для него выдающийся день. Он нашел меня, получил минет и кончил, обзавелся невестой, которую тут же развернул и выпорол. А бонусом ему досталась возможность убить беднягу Влада.

И, возможно, Назира.

Мое сердце сжимается.

Не думай о нем сейчас. Не думай, иначе ты никогда не сможешь этого сделать.

Не поднимая взгляда, я стою и жду, пока Димитрий скажет, что будет дальше. У меня миллион вопросов, но задать хотя бы один – значит ступить на минное поле. Лучше позволить ему вести и быть покорной, как овечка.

Или, если точнее, как волк в овечьей шкуре.

Димитрий касается моих губ.

— Чему ты улыбаешься?

Боже, мое глупое лицо. Я никогда не умела скрывать эмоции.

— Боюсь, если я скажу, ты снова меня изобьешь.

Он приподнимает мой подбородок, заставляя смотреть на него.

— Я даю тебе разрешение говорить свободно.

— Я… хотела… сделать тебе больно.

Его губы изгибаются в улыбке. Он забавляется.

— Тебе бы этого хотелось? Сделать мне больно?

— Да.

Я говорю это с таким выражением, что он усмехается.

— И как бы ты это сделала? Вырвала бы мне ногти плоскогубцами? Налила бы в глаза кислоту? Отрезала бы мне яйца садовыми ножницами?

С яростью я отвечаю: — Я бы подожгла тебя и смотрела, как ты горишь, пока от тебя не осталась бы лишь кучка дымящегося пепла, а потом села бы на эту кучку и сходила бы по-большому прямо на нее.

На мгновение Димитрий настолько ошеломлен, что никак не реагирует. Затем запрокидывает голову и смеется.

— Боже мой, — говорит он, задыхаясь от смеха. — Какая маленькая дикарка. Аттила не был и вполовину таким свирепым!

— Аттила не жил с тобой семь лет.

— Именно. — Димитрий смыкает пальцы на моем горле и притягивает к себе. Его глаза сияют от победы. Зубы оскалены. — Совершенно верно. Ты – мое творение. Мое порождение. Как Афина, родившаяся из головы Зевса.

Хоть я и знаю, что он сумасшедший, его слова несут в себе пугающую тяжесть пророчества.

— Нет. Я не такая, как ты…

— Ты точно такая же, любовь моя. Единственная разница в том, что я принимаю то, кто я есть, а ты – нет. — Он прижимается губами к моему уху. — Ты убила двоих моих людей. Если представится возможность, ты убьешь и меня. Ты больше не можешь притворяться невинной со всей этой кровью на руках, особенно когда не испытываешь из-за этого ни капли вины.

Димитрий отстраняется и улыбается, видя ужас на моем лице.

— Открой глаза, Эвелина. Мыши не выживают в львином логове. Только львы.

С этими словами он берет меня за руку и уводит из подвала.