ПЯТЬ

ЭВА

В одиночестве и темноте минута тянется как год.

Я не знаю, сколько сижу на койке, потерявшись в своих мыслях, после того как смех Димитрия затихает, но в конце концов холод пробирает меня до костей, и я начинаю бесконтрольно дрожать, стуча зубами. Вместо того чтобы свернуться калачиком под грубым серым одеялом, я медленно иду через комнату с вытянутыми руками, пока не натыкаюсь на стену. Двигаясь вслепую в темноте, я следую за ее изгибом и ругаюсь, ударившись пальцем ноги о каменную ступеньку.

Затем я ступенька за ступенькой пробираюсь вверх по неровной винтовой лестнице на площадку.

Высокие свечи все еще горят в канделябрах. Я задуваю все, кроме одной, затем собираю их и несу вниз в свою камеру, не обращая внимания на капли горячего воска, обжигающие руку.

Я складываю незажженные свечи на полу рядом с чугунным горшком, ставлю зажженную свечу в нишу над кроватью, где догорели ее собратья, и внимательно осматриваю свою клетку. Она такая же мрачная, как средневековое подземелье.

Что ж, могло быть и хуже. Крыс я пока не видела.

Мне хочется снять джинсы и попытаться немного отдохнуть, но мысль о том, что Димитрий может прийти, пока я сплю полураздетой, останавливает меня. И именно тогда, подумав о джинсах, я вспоминаю.

У меня в заднем кармане лежит визитка Киллиана.

Я достаю ее и смотрю на нее, затаив дыхание от какого-то непонятного чувства, от которого сердце бешено колотится, а руки дрожат.

— Тебя никогда не подпустят к телефону, — говорю я, и мой голос эхом отскакивает от стен. — Даже если Димитрий выпустит тебя отсюда, он не сведет с тебя глаз настолько, чтобы ты могла позвонить.

Если только…

Я зажмуриваюсь. Если только я не заслужу его доверие.

От этой мысли меня бросает в дрожь. Но сейчас я не буду думать о том, какие ужасные поступки мне придется совершить, чтобы заслужить его доверие. Вместо этого я запоминаю номер, беззвучно повторяя его снова и снова, пока не убеждаюсь, что могу назвать его даже во сне.

Затем я подношу край визитки к пламени свечи, пока она не загорается. Когда огонь съедает половину карточки, я кладу ее на каменный пол и смотрю, пока не остается ничего, кроме тлеющего завитка черного пепла. Я собираю пепел и отряхиваю руки над чугунным горшком, сдувая остатки пепла с пола.

В воздухе витает едкий запах горелой бумаги и какой-то странный металлический аромат, который я не могу определить. Что-то вроде запаха расплавленных проводов.

Затем мне ничего не остается, кроме как пялиться на стены. Я вытягиваюсь на койке, натягиваю на себя одеяло и закрываю щиплющие глаза.

Я просыпаюсь в кромешной тьме.

— Черт. — Я резко сажусь, сердце бешено колотится. Свеча догорела час или год назад, и я не смогу зажечь другую. Димитрий не оставил спичек.

А как насчет его людей?

Я уверена, что телохранители снаружи – если они все еще там стоят – получили строгий приказ не открывать дверь. Но, может быть, я смогу уговорить одного из них просунуть зажигалку в щель в каменном пороге?

Можно с уверенностью предположить, что один из них или оба курят, как и многие солдаты, подолгу стоящие на одном месте, чтобы сохранять бдительность и не скучать. Хотя эти двое, охраняющие мою дверь, мне незнакомы, большинство людей Димитрия курят. Почти так же часто, как пьют.

Приняв решение, я осторожно крадусь через комнату, слепая, как дождевой червь. Впрочем, теперь я знаю, где примерно находится лестница, и вскоре нахожу первую ступеньку. Я спешу наверх, дрожа от холода, но радуясь ему, потому что он, кажется, помогает снять отек с щеки. Швы уже не такие тугие, и кожа вокруг них перестала гореть.

Я не смею прикасаться к своей руке. Одному богу известно, что происходит под шиной. Не удивлюсь, если она так и останется парализованной.

Добравшись до площадки, я прижимаюсь ухом к двери и, затаив дыхание, прислушиваюсь в поисках любых признаков жизни.

— …а девка красивая. Сиськи – отпад. И эти губы. У-у-у.

— Ты что, совсем тупой? Я тебе уже говорил, заткнись на хрен.

— А что еще тут делать, кроме как болтать? Кто нас услышит, вороны?

— Откуда ты знаешь, что нас не снимают на камеру? Думаешь, Димитрий оставил бы эту сучку здесь с нами, не следя за тем, что мы делаем? Подумай башкой.

— Пфф. Ты слишком паришься.

— Ага, поэтому я до сих пор жив.

Мужчины говорят на диалекте, характерном для жителей юга России, с отчетливым оглушением согласных на концах слов.

— Мне надо поссать, — говорит тот, кто недоволен болтовней.

И это удача, потому что второй, кому нравятся мои сиськи, остается один. Если у меня и есть хоть какой-то шанс, то только с ним.

Я считаю до десяти, чтобы убедиться, что первый охранник ушел, и стучу в дверь.

— Эй? Там есть кто-нибудь?

Слышатся шаги. Кто-то прочищает горло. Я представляю, как мужчина воровато оглядывается по сторонам.

— Я хотела спросить, нет ли у вас спички или зажигалки, чтобы одолжить мне. Мои свечи сгорели.

Тишина тянется так долго, что я уже не надеюсь на ответ, но потом мое сердце екает, когда я слышу его голос, тихий и близкий к двери.

— Мне нельзя с тобой разговаривать.

— Я понимаю. Я никому не скажу. Нам больше не обязательно говорить. Просто… — Я делаю так, чтобы мой голос дрожал и казался слабым. — Здесь так темно. Я не люблю темноту.

Тяжелый выдох, а может, это ветер. Спустя вечность охранник говорит: — Не заставь меня пожалеть об этом.

Я смотрю вниз. Он просовывает под дверь красную пластиковую одноразовую зажигалку.

Я опускаюсь на колени и хватаю ее, пока он не передумал.

— Спасибо! — шепчу я. — Я вам так благодарна!

Слышится звук, похожий на довольное ворчание.

— Как вас зовут?

После секундного колебания он отвечает: — Влад.

Как Влад Цепеш. Как удачно.

— О, это имя моего отца! Оно мне очень нравится! — Обе фразы – ложь. Надеюсь, мой голос не звучит для него так же резко, как для меня.

Когда охранник не отвечает, я думаю, что наш разговор окончен. Но тут он спрашивает: — А как тебя зовут?

Я понижаю голос на октаву, стараясь звучать мило, беззащитно и напуганно.

— Я Эвелина.

Он повторяет мое имя с хрипотцой в голосе. Мужчина явно думает о моей груди.

— Еще раз спасибо, Влад, — с придыханием произношу я. — Вы ангел. Я не забуду, что вы мне помогли. Когда я выберусь отсюда, если я смогу что-то для вас сделать, я это сделаю.

Снова это довольное ворчание, как будто он уже составляет список желаний.

— Ты что там делаешь?

Резкий голос его напарника доносится откуда-то издалека, он возвращается после того, как сходил в туалет. Я резко встаю и задерживаю дыхание, пока Влад не говорит: — Мне показалось, что я услышал какой-то шум. Но в итоге ничего не оказалось.

Он лжет гораздо лучше, чем я. Его голос небрежен и спокоен, как, я полагаю, и выражение лица. Второй отвечает: — Неважно, даже если она там будет орать как резаная – это не наше дело, понял?

— Ага, — легко соглашается Влад. Тема закрыта, так как его приятель начинает ныть по поводу холода.

Я крадусь обратно по лестнице, сжимая свою добычу в руках как крест. В голове роятся мысли о том, как я могу использовать симпатию Влада в своих интересах. Я никогда бы не подумала, что такая невинная вещь, как одноразовая зажигалка, может навлечь на меня беду.

Как и многие кошмары, этот начинается с раската грома.

Я резко сажусь, разбуженная звуком приближающейся грозы. Мне снился Наз. Я бежала за ним по пустынному пляжу, тщетно выкрикивая его имя, а он бежал все быстрее и быстрее, пока не исчез в темноте, так ни разу и не обернувшись.

Мне требуется мгновение, чтобы сориентироваться, и еще меньше, чтобы понять, что я не одна.

Димитрий и двое телохранителей стоят у подножия лестницы и смотрят на меня.

Его голос звучит так мягко, что кажется почти равнодушным, когда он произносит: — Ах. Спящая красавица просыпается.

Но под этой мягкостью в его голосе таится угроза.

Я прижимаю одеяло к груди, кровь быстрее бежит по венам. Охранники тоже напряжены, их лица насторожены, пальцы побелели на прикладах автоматов. Во рту пересохло, как в песке пустыни.

Что бы это ни было, это плохо.

Шагнув вперед, Димитрий улыбается. На нем идеально скроенный костюм из черного шелка – всегда, всегда черный шелк – и неизменный черный галстук. Он выглядит посвежевшим и собранным, словно выбросил из головы все мысли о том, что произошло.

Я никогда не знала другого человека с таким высоким болевым порогом.

Кроме себя, вдруг осознаю я с леденящим душу отвращением.

— Так как же тебе живется здесь, в твоем уютном маленьком гнездышке, любовь моя? — Димитрий приподнимает край одеяла, лениво перебирая его пальцами, пока говорит. — Тебе удобно? Есть все необходимое?

Как по команде, у меня урчит в животе. Я сохраняю невозмутимое выражение лица и смотрю на начищенные туфли Димитрия.

— Мне нужна еда.

— Ах, да, — задумчиво отвечает он. — Поскольку все остальные базовые потребности удовлетворены. Укрытие. Вода.

Его пауза кажется драматичной. Я поднимаю на него взгляд, волосы на затылке встают дыбом.

Он обводит взглядом комнату, пока тот не останавливается на свече, мерцающей в нише над моей кроватью. Его улыбка становится шире.

— Огонь.

Влад переминается с ноги на ногу. Мне хочется наорать на него за глупость.

Димитрий садится на край моей кровати, закидывает ногу на ногу и кладет одно запястье на другое, словно он нанес светский визит и сидит в изысканной гостиной, ожидая, когда горничная подаст ему чашку чая. Каждая линия его тела расслаблена.

Его выдают только глаза – это обжигающе холодное сияние ледяной голубизны.

— Эвелина, — спрашивает он, — есть ли что-нибудь, что ты хотела бы мне рассказать?

С заботой в голосе. Как обеспокоенный родитель.

Очевидно, что Димитрий знает про зажигалку, но эта маленькая игра доставляет ему удовольствие. Нападай, парируй, делай ложные выпады, бей и снова бей своего противника, пока тот не истечет кровью от тысячи порезов, а он будет смеясь отходить в сторону.

Ладно. Если ему нужны игры, он их получит.

В конце концов, я училась у мастера.

— Вообще-то, да, есть, — говорю я тем же заботливым тоном. — За все семь лет, что мы были вместе, ты ни разу не довел меня до оргазма. Но, полагаю, удовольствие жертвы – не цель изнасилования.

Выражение лица Димитрия остается неизменным, но на лицах телохранителей взрывается бомба. Их шок настолько силен, что эхом разносится по комнате.

Но я слишком хорошо знаю Димитрия. Он нацелился на главный приз, и даже прямое оскорбление его мужского достоинства перед подчиненными не заставит его отступить.

— У тебя отвратительные манеры, — говорит он, смахивая невидимую пылинку с рукава. — С этим я разберусь позже. Но ты прекрасно знаешь, о чем я говорил.

— Знаю. Я не хотела поднимать эту тему при посторонних, дорогой, но раз уж ты настаиваешь…

Он смотрит на меня, ожидая.

— Твой галитоз совершенно вышел из-под контроля. От него впору посевам вянуть. Каждый раз, когда ты говоришь, я не уверена, что тебе нужно: мятная конфета или туалетная бумага.

— Забавно, — произносит Димитрий убийственно мягко. — Но я говорю о зажигалке.

Значит, тут есть камеры. Спрятаны где-то в темноте, чтобы Димитрий мог за мной шпионить. Я должна была догадаться.

Влад замирает.

Не реагируй! Предоставь это мне!

Я пытаюсь послать ему это сообщение телепатически, но он его не получает. Его лицо бледнеет, он рефлекторно сглатывает, делая медленный шаг назад.

— Ты не оставил мне спичек, — говорю я, выдерживая взгляд Димитрия. — Ты знал, что я попрошу. Ты все это подстроил. Тебе некого винить, кроме себя.

— О, еще как есть кого. И я это сделаю. — Димитрий встает, бросая смертоносный взгляд на Влада.

Я чувствую только усталость. Усталость до мозга костей. Я смертельно устала от страха, от насилия, от всего, что связано с этим садистом.

Если ты испытываешь меня, Господи, то от этого я тоже устала.

Я встаю, позволяя одеялу упасть, и поворачиваюсь к Димитрию лицом.

— Я приму его наказание.

Едва заметно искривившаяся губа Димитрия говорит мне, что он уже знал, что я так поступлю. Влад и его приятель смотрят на меня так, будто не могут решить, чудо я или сумасшедшая.

Димитрий закладывает руки за спину и начинает расхаживать у изножья кровати, словно в раздумьях, словно он уже не увидел всю эту мерзкую сцену до самого конца. Мне хочется крикнуть ему, чтобы он прекратил валять дурака, но пока он держит себя в руках, а любой внезапный громкий звук может столкнуть беднягу Влада в пропасть. А мне как-то не хочется быть изрешеченной пулями.

Поэтому я стою и жду, пока эта гадюка сворачивает и разворачивает свои лоснящиеся черные кольца, упиваясь властью над послушными марионетками.

— Хорошо, — говорит Димитрий наконец, останавливаясь и выпрямляясь. Он смотрит на Влада сверху вниз с явным разочарованием. — Ты злоупотребил моим доверием, но, полагаю, ты готов загладить свою вину.

Влад чуть не падает ниц от облегчения.

— Да, сэр, пожалуйста, да, что угодно.

Что угодно. Как только эти слова слетает с его губ, я понимаю, что это ошибка.

Я убеждаюсь в своей правоте, когда Димитрий поворачивается ко мне, сияя, как солнце. Он тянется за спину, под пиджак, к поясу, и достает тонкую черную металлическую ленту, сложенную втрое. Ловким движением запястья он раскладывает хлыст и фиксирует его в таком положении. Затем протягивает хлыст Владу, который берет его с растерянным видом.

Мы с Димитрием смотрим друг на друга. Никто из нас не сомневается в том, что сейчас произойдет, но улыбается только один из нас.

Капая ядом с клыков, гадюка говорит мне: — Раздевайся.