ДВАДЦАТЬ ДВА

ЭВА

После разговора с Киллианом Наз не произносит ни слова в течение получаса. Он просто стоит у окна в гостиной и смотрит на океан так, словно он его смертельный враг, сжимая руки еще крепче, чем челюсти.

Когда он наконец успокаивается, то находит меня в спальне, я читаю книгу, сидя в кресле. Он опускается передо мной на колени и утыкается лицом мне в бедра. Я пропускаю его волосы сквозь пальцы и играю с ними, ожидая, пока он заговорит.

С приглушенным голосом Назир произносит: — Я не хочу, чтобы ты ехала.

— Я знаю, милый.

— Это небезопасно. Я лучше умру, чем подвергну тебя опасности.

— Это я тоже знаю.

— Прости, что я какое-то время молчал. Я пытался ничего не сломать.

— Я заметила. Меня это не задело. Из-за Киллиана мне тоже хочется что-нибудь сломать.

Назир поднимает голову и смотрит на меня встревоженным взглядом.

— Это может быть ловушкой. Он мог решить снова похитить тебя, на этот раз для себя. Или он заключил новую, более выгодную сделку с Димитрием, и теперь действительно передаст тебя ему. Или один из тысячи других сценариев, и ни один из них не сулит ничего хорошего.

Я смахиваю прядь темных волос с его лба и улыбаюсь.

— А может быть, он хочет рассказать тебе все, что знает, чтобы мы могли составить план, как разобраться с Димитрием.

Наз встает и начинает расхаживать по комнате, затем резко садится на край кровати напротив меня и пронзает меня взглядом.

— Ты не можешь доверять Киллиану.

Я понимаю, что он хочет услышать, будто я ему не доверяю. Я также понимаю, что он предпочел бы услышать от меня правду, а не ложь, поэтому стараюсь произнести то, что должна, как можно мягче.

— Я не доверяю ему так, как доверяю тебе. Но он спас мне жизнь. Он не обязан был этого делать. Думаю, мы оба знаем, что Киллиан достаточно умен, чтобы в случае необходимости успешно провернуть сделку и с моим трупом.

Наз закрывает глаза и делает вдох.

— В этом-то и дело. — Он открывает глаза, и в его взгляде читается нечто среднее между гневом и страданием. — У него явно есть к тебе чувства. Чем больше времени он проводит рядом с тобой, тем сильнее они будут становиться.

— Независимо от того, что Киллиан чувствует, он не сделает ничего, чего я не захочу. Он бы никогда не взял меня силой.

От этого заявления Наз медленно втягивает воздух через раздувающиеся ноздри.

— Он заставил тебя поцеловать его.

— Технически, он дал мне выбор, я понимаю, о чем ты. Но я также верю – хотя это может прозвучать глупо, учитывая его склонность убивать людей, – что у него есть определенный кодекс чести, по которому он живет. Есть границы, которые он никогда не переступит. И взять женщину против ее воли – одна из них.

— Должен признаться, меня раздражает, с какой уверенностью ты это говоришь. Такое ощущение, что ты им восхищаешься.

— Я им не восхищаюсь. Я не говорю, что он джентльмен, у него было много возможностей воспользоваться ситуацией на корабле, но он этого не сделал. Он просто заинтригован. Кстати, в основном это касается тебя, а не меня.

— Не обманывай себя, — говорит Назир, сверкая глазами. — Это все из-за тебя. Ты прекрасна. Он хочет тебя. Как он мог бы не хотеть?

Я обдумываю это мгновение.

— Я не так уверена, что он хочет именно меня. Скорее то, что у меня есть. То, что есть у нас с тобой. Не думаю, что он когда-либо испытывал любовь.

Лицо Наза мрачнеет.

— Ох, бедняжка.

Я тихо спрашиваю: — Ты когда-нибудь знал другую пару, у которой было бы такое?

У него дергается мышца на челюсти.

— Одну или две.

— Это на одну или две больше, чем знала я. Представь, как это должно выглядеть со стороны.

Губы Наза приоткрываются. Он молча смотрит на меня несколько долгих секунд, а затем хрипло говорит: — Только не говори мне, что тебе его жаль!

— Ни капельки. Я хочу сказать, что для того, кто никогда с таким не сталкивался, это должно выглядеть еще лучше.

Наз закрывает глаза и медленно вдыхает и выдыхает; его пальцы на бедрах подергиваются. Когда он снова открывает глаза, они пылают.

— У тебя доброе сердце. Ты хороший человек. Это одна из твоих самых привлекательных черт: несмотря на все, через что тебе пришлось пройти, ты не озлобилась и не ожесточилась. Ты не позволила жизни сломить себя, хотя по большей части тебе приходилось нелегко. А для такого человека, как Киллиан, эта черта должна быть невероятно притягательной.

— Но какого бы мнения ты о нем ни была, я могу сказать тебе одно наверняка: он способен на все. На все, включая попытку разбить вдребезги что-то прекрасное, зная, что ему этого никогда не заполучить.

Я обдумываю эти слова, понимая, что даже этот разговор ранит Наза сильнее, чем он когда-либо признает. Затем я встаю, подхожу к нему и забираюсь к нему на колени.

Он обнимает меня своими сильными руками и крепко прижимает к себе. Я говорю ему в шею: — Киллиан не сможет нас сломить, милый. Ничто не сможет.

— Он может попытаться.

— Я говорила тебе в последнее время, как сильно я тебя люблю?

В его груди зарождается тихий рокот.

— Я люблю тебя, — шепчу я, прижимаясь ближе. — Очень сильно. И мне нравится, что ты так переживаешь за меня, что ты такой заботливый и с тобой я чувствую себя в безопасности.

От его мощного выдоха у меня шевелятся мои волосы.

— Теперь ты просто мне льстишь.

— Я делаю тебе искренние комплименты. Я еще не дошла до части о том, насколько ты щедро одарен природой, но если ты помолчишь, я смогу продолжить.

Что-то похожее на смешок заставляет его кадык дернуться.

— Ты бесстыдница.

Я целую его в шею.

— Я бесстыдно влюблена.

Он стонет.

— Тебе нужен новый репертуар. Это было просто ужасно.

— Но это работает, верно? — усмехаюсь я.

— К сожалению, да. Боже, какой я жалкий.

— Ты не жалкий. Ты Идеальный Мужчина, и я тебя люблю. А теперь давай обсудим эту встречу в Праге.

На этот раз его выдох звучит обреченно.

— В Вене. Но не обольщайся. Ты будешь держаться подальше от чужих глаз.

Я не произношу больше ни слова, зная, что у нас еще будет уйма времени поспорить об этом позже. Я просто снова целую Назира в шею и улыбаюсь.

В конце концов, я думаю, что единственная причина, по которой он позволил мне поехать с ним, заключается в том, что ему невыносима мысль о том, чтобы оставить меня одну в конспиративной квартире в Кашкайше. Наз с уважением, пусть и неохотным, относится к умению Киллиана манипулировать людьми и решил, что на самом деле целью звонка было не договориться о встрече в Вене, а выманить льва из его логова, чтобы его конкурент мог беспрепятственно проникнуть внутрь.

Когда Назир это сказал, я не стала указывать ему на то, что Киллиан ему не соперник, потому что это было бы бесполезно. Когда дело доходит до драки, мужчины возвращаются к более примитивному виду и теряют способность к логическому мышлению. Я не удивлюсь, если на встрече они оба снимут штаны и достанут рулетку.

Потом последовали многочасовые телефонные разговоры с Коннором и Табби. Они изучали схемы собора Святого Стефана, отмечали все входы и выходы, продумывали логистику, планировали действия на случай непредвиденных обстоятельств, готовясь к войне. Я старалась не попадаться Назу на глаза, интуитивно чувствуя, что его тревожат гораздо более мрачные мысли, чем его обычная опека.

Например, суеверия. Или дежавю.

Мы оба прекрасно помним, что в прошлый раз, когда мы собирались посетить церковь, наши планы – в буквальном смысле – взлетели на воздух.

С самого утра мы с Назиром садимся на поезд до Лиссабона. На вокзале мы встречаем неулыбчивого молодого человека в черном кожаном плаще поверх толстовки с капюшоном. У него прыщавый подбородок и маленькие бегающие глаза. Он отходит от колонны на платформе, где стоял, разглядывая толпу, небрежно протягивает Назу конверт, как будто они просто случайно столкнулись, и уходит, не сказав ни слова.

— Твой друг? — спрашиваю я, наблюдая, как он растворяется в толпе утренних пассажиров.

— Впервые его вижу.

— Как он узнал, кого искать?

Наз заговорщически подмигивает мне, беря под руку и увлекая сквозь толпу к эскалаторам.

— Это то, что мы называем шпионским ремеслом, дорогая.

— Ага. Иными словами, это устроила Табби.

Он улыбается, но его взгляд тоже скользит по толпе. Когда я спрашиваю, что в конверте, он просто отвечает: — Документы.

Мы берем такси до аэропорта, где Наз предоставляет паспорта мистера и миссис Кент тучному потеющему мужчине, ожидающему возле небольшого самолета на взлетной полосе терминала для частных рейсов. Тот с нами тоже не разговаривает. Он лишь бегло просматривает наши паспорта, затем возвращает их Назу, кивая в сторону пилота, который смотрит на нас сверху вниз через окно кабины.

— Никакого досмотра? — шепчу я, когда мужчина отходит.

— «Метрикс» с пользой тратит деньги, которые увел со счета Рафаэля, — бормочет он в ответ, после чего Назир протягивает руку, помогая мне подняться по нескольким ступенькам трапа.

Самолет небольшой, но роскошный: широкие кожаные кресла, стоящие друг напротив друга, столик между ними и бутылка шампанского на льду, к которой мы не притрагиваемся. После взлета, когда город остается далеко внизу, я откидываюсь на спинку кресла и смотрю на Наза.

— Итак, мистер Кент.

— Да, миссис Кент?

— Мне не довелось заглянуть в твой паспорт, но я подумала, не зовут ли тебя случайно Кларком?

— Моя дорогая жена, — тянет он, разрывая пакетик с орешками, который достал из корзинки рядом с шампанским. — Неужели ты уже забыла? Конечно, так и есть.

Забавляясь, я качаю головой и наблюдаю, как он закидывает в рот несколько орешков.

— Полагаю, в этом сценарии я Лоис?

— Минерва.

— Минерва? Ты шутишь.

— Все дело в твоем лице, — говорит он, жуя. — Женщина, страдающая от такой тяжелой формы офигенноинтеллектуалита, могла быть либо Гортензией, либо Минервой. Я решил, что буду добрым и выберу то имя, которое не звучит так, будто я обзываю тебя плохим словом.

— Что ж. По крайней мере, не Юнис.

— А что не так с Юнис?

— Помимо всего прочего? Звучит как кличка, которую можно дать домашней корове.

— Во-первых, никто не держит коров в качестве домашних животных. Во-вторых, я когда-то знал чертовски горячую девчонку по имени Юнис.

Я фыркаю.

— Во-первых, когда я была маленькой, у меня была домашняя корова, а во-вторых, ты несешь чушь.

Наз приподнимает брови и смотрит на меня.

— Расскажи-ка мне об этой ситуации с коровой.

— Мы жили в деревне, и у нас было хозяйство.

Он хмурится.

— Фермерское хозяйство?

— Нет, скорее захудалое. Корова – для молока. Еще у нас была коза. И несколько кур, но я не давала им имен, потому что мне было жаль, когда они становились ужином. А теперь расскажи мне про эту горячую штучку Юнис. Что, кстати, я считаю бредом, если только ты не бессмертен и не жил в те времена, когда всех девочек звали Юнис, Берта и тому подобное.

Наз на мгновение задумывается, кладет в рот еще орехов и жует. Проглотив, он спрашивает: — Как звали эту домашнюю корову?

— Полагаю, мы уже закрыли эту тему, мистер Кент.

— Я очень заинтересован в поддержании ее, миссис Кент.

Я смотрю на шампанское, размышляя, не выпить ли мне бокальчик. Или четыре.

— Ладно, хорошо, — сдается Назир. — Юнис. Это было семейное имя, так звали и ее бабушку, и маму. И она была чрезвычайно горяча. Она работала танцовщицей в баре, где я трудился много лет назад.

Скрестив руки на груди, я пристально на него смотрю.

— Танцовщицей.

— Из тех, что раздеваются. Знаешь, которые крутятся на скользком шесте?

— У меня начинает складываться впечатление, что у тебя к ним слабость.

— Слабость? В каком смысле?

— Ну, типа, танцовщицы – это в твоем вкусе. Твоя подруга Юнис крутилась на твоем скользком шесте?

Неожиданно Наз разражается смехом.

— А-а, понятно. Ты подумала, я с ней встречался.

— Ты сказал, что она была горячей! Чрезвычайно горячей! И что тут такого смешного?

— Потому что ты милая, когда ревнуешь.

Я задираю нос и фыркаю.

— Я не ревную.

— Ох, прости мою ошибку. — Он поднимает руки в знак капитуляции, все еще смеясь. — Ты не ревнуешь к стриптизерше, и ты не ревнуешь к тому, что произошло в моем сне. В чем мы уже установили, что я не виноват, потому что я только дразнил тебя, да и измена во сне – это вообще не считается.

— Считается. Это твое подсознание дает не слишком тонкий намек на то, что оно хочет пойти налево. И просто чтобы прояснить любые заблуждения, под влиянием которых ты можешь находиться: я не говорю, что смотрю на стриптизерш свысока. Людям нужно как-то зарабатывать на жизнь. И я не считаю их шлюхами. Опять же, из-за заработка на жизнь. Если она спит со своими клиентами, это ее дело. Кто я такая, чтобы судить, как женщина зарабатывает свои деньги? По крайней мере, ее не заставляют отдаваться бесплатно.

— Ого, — говорит Наз, становясь серьезным. — Разговор принял мрачный оборот.

— Прости.

— Не извиняйся. Ты всегда можешь рассказывать мне обо всем, что у тебя на уме.

Мы секунду смотрим друг на друга, пока я не говорю: — Хорошо. Вот о чем я думаю. Не смотри на меня так испуганно.

— Я не испуган. Просто слушаю. Давай.

— Ты уверен? Потому что твое «слушающее» лицо очень похоже на «испуганное».

— Уверен.

Изучив его выражение лица еще пару секунд, я продолжаю: — Для начала, я думаю, мне было бы полезно знать, в чем заключается план.

— Мы направляемся в Вену.

— А затем?

— Мы заселимся в отель рядом с собором Святого Стефана, где пройдет встреча. Времени, чтобы перебросить сюда Коннора, не было, но мы привлекли несколько европейских агентов для работы над операцией.

— Что значит «для работы над операцией»?

— В двух словах – помогать мне во всем, что потребуется.

Я смотрю в иллюминатор самолета, вглядываясь в проплывающие под нами пушистые белые облака. На горизонте они темнеют, предвещая дождь. Я пытаюсь стряхнуть с себя холодок предчувствия, пробежавший по спине, и сосредоточиться.

— Почему мы летим в Вену на самолете? Почему не на вертолете, как когда покидали Косумель?

— Потому что теперь Киллиан знает, что я связан с «Метрикс». А это значит, что он, вероятно, знает о компании все остальное, что можно узнать, включая то, что на коротких операциях мы почти всегда добираемся до места на «птичках».

— Значит, он может отслеживать все вертолетные рейсы в Вену, — медленно произношу я, думая обо всем остальном, что такой шпион, как он, тоже мог бы отслеживать.

— Верно, — говорит Наз, кивая. — Поэтому этот рейс не зарегистрирован по списку пассажиров и оплачен наличными.

— Зачем тогда нам нужны были паспорта?

— Чтобы пилот знал, кого ожидать, а также чтобы любой, кто мог бы преодолеть первые два уровня дезинформации, увидел бы только мистера и миссис Кент по пути в Лондон.

Я морщу лоб.

— Но мы не летим в Лондон.

Он улыбается.

— Именно.

— Ох.

— Что?

— Это шпионское ремесло утомляет.

Назир указывает на ведерко со льдом.

— Шампанского?

— Конечно, почему бы и нет. В конце концов, не каждый день мне удается побыть миссис Минервой Кент, которая не летит в Лондон.

Толчок турбулентности заставляет меня судорожно вздохнуть и вцепиться в подлокотники кресла, но Наз игнорирует его, спокойно снимая фольгу с горлышка бутылки и раскручивая ту маленькую проволочную штуковину, название которой я никак не могу запомнить. Затем он вытаскивает пробку и наливает мне бокал.

— А ты не будешь? — спрашиваю я, когда он протягивает его мне.

— Когда все это закончится, — говорит он, опуская бутылку обратно в лед, — мы выпьем целую бутылку магнума⁹.

— Во Франции?

Назир бросает на меня взгляд.

— Почему во Франции?

Я потягиваю шампанское, наслаждаясь его холодным, искрящимся вкусом и пузырьками на языке.

— Я там никогда не была. Когда все это закончится, я бы хотела выпить наш магнум шампанского во Франции. На Эйфелевой башне на закате, если это можно устроить. Со свечами и розами.

— Все, что угодно, ради тебя, Минерва. Заодно заглянем к пластическому хирургу, пока будем там, чтобы он сказал, что можно сделать с этим уродливым лицом.

Его улыбка игрива, но глаза полны мрака. Назир волнуется больше, чем показывает.

Я залпом выпиваю шампанское и сижу, сжимая бокал в руках, как спасательный круг. Затем безуспешно пытаюсь подавить отрыжку.

Наз вздыхает и откидывается на спинку своего большого кожаного кресла.

— Такая леди.

— Знаю. Моя мама была бы так горда. Готов услышать еще немного моих мыслей? — Кажется, он внутренне собирается с силами, и я нервно смеюсь. — Они не слишком тревожные. Наверное.

— Давай.

— Хорошо. Эм. — Я тереблю ножку хрустального бокала, пытаясь решить, как это преподнести. Затем поднимаю взгляд и встречаюсь с глазами Наза. — Возможно, я согласилась поцеловать Киллиана еще раз. А может, и нет.

Единственная реакция, которую я получаю, – тишина, после которой Наз моргает.

Один раз.

Медленно.

— Это звучит хуже, чем есть на самом деле, — произношу я.

Его голос становится сухим, как кость.

— Не уверен, что это вообще возможно.

— Я имею в виду, что после того, как Киллиан отвез меня в свое убежище, он угрожал тебе – расплывчато, не то чтобы конкретно, – и я сказала «нет», я не буду его больше целовать. Но потом он произнес странную речь о том, что у нас с ним нет правил, и поэтому мы опасные животные – или что-то в этом роде, я смутно помню детали, – и я не могу вспомнить, согласилась я или нет.

Пока я все это говорю, стоит гробовая тишина.

— Я рассказываю тебе это сейчас, потому что только что вспомнила, а еще потому, что от Киллиана вполне можно ожидать, что он поднимет эту тему самым наихудшим, провокационным образом прямо в середине вашего разговора о том, о чем вы там собираетесь говорить, просто чтобы получить преимущество. Мнимое преимущество, потому что у него нет вообще никакого преимущества, просто он очень хорошо умеет выкручивать ситуацию в свою пользу. Так что… вот.

Наз смотрит на ведерко со льдом и шампанским на маленьком столике между нами. Он берет другой хрустальный бокал из небольшой серебряной подставки, наливает себе шампанского, выпивает, ставит бокал обратно на стол и спокойно произносит: — Я правда, правда, правда ненавижу этого ублюдка.

— Я подумала, что тебе важно об этом знать.

— Да, важно. Спасибо, что сказала.

— Ты злишься?

— Не на тебя, любимая.

Голос Назира звучит мягко, улыбка нежная, но взгляд суровый. Мне кажется, Киллиан пожалеет, что я рассказала об этом Назу.

— Так что, — спрашиваю я, — когда мы прибудем в отель, что потом?

— Потом разберемся.

Я поднимаю брови.

— С кем? С Киллианом?

— Нет, с планом операции. Хотя если этот крысиный ублюдок каким-то образом окажется мертвым в канаве на обочине дороги, я из-за этого сна не лишусь.

— А как же я?

— А что с тобой?

— Что я буду делать во время встречи?

— Ты будешь в безопасности в отеле под вооруженной охраной.

Его глаза предупреждающе мигают, но я все равно иду напролом.

— Милый…

— Нет.

Это прозвучало настолько безапелляционно, насколько вообще может звучать «нет», но, видимо, он еще недостаточно хорошо меня знает. Более твердо я повторяю: — Милый.

Мы смотрим друг на друга. Назир начинает барабанить пальцами по столу между нами. Это медленный, ровный ритм, который с тем же успехом мог бы кричать: ВХОД! ВОСПРЕЩЕН!

— Помнишь, в прошлой раз я говорила, что тебе нужно уважать мои желания?

Он кивает.

— Да. А помнишь, в прошлый раз я говорил, что мне нужно, чтобы ты была в безопасности?

Ладно, очевидно, мы в тупике. Пора проявить креативность.

— А что, если Киллиан уже знает, в каком отеле мы остановимся? Что, если ты уйдешь на встречу… а потом он заявится в наш номер?

Мускул начинает дергаться на скуле Наза.

— Он не знает, в каком отеле мы останавливаемся.

Назир говорит это с холодной категоричностью, но я вижу, что он уже подумал о том же. Я пока оставлю это семя в покое и позволю ему прорасти, а сама зайду с другой стороны.

— В полдень в будний день собор Святого Стефана будет забит туристами, верно?

В ответ я получаю молчаливый кивок.

— Кажется, мне безопаснее быть в окружении других людей, чем одной в номере отеля…

— Не одной, — перебивает Назир. — С вооруженной охраной.

— Угу. Насколько я помню, по пути из церкви на Манхэттене я тоже была окружена вооруженной охраной.

Я вижу, как он изо всех сил старается не отреагировать на это. Его пальцы на мгновение замирают, губы сжимаются в тонкую линию, но он берет себя в руки.

— Прекрати пытаться меня переубедить. Это невозможно сделать. И так достаточно плохо то, что ты вообще поехала туда.

Я уперлась в глухую стену сопротивления, о чем свидетельствуют его тон и каменное выражение лица. К несчастью для него, я прихватила с собой динамит.

Мягко, глядя Назу прямо в глаза, я произношу: — Если ты оставишь меня в этом гостиничном номере вопреки моим желаниям, я не сочту это защитой. Я сочту это снисходительностью. И неуважением. А хуже всего – контролем. Я семь лет жила под гнетом Димитрия, и я заслужила право быть там и слышать, что Киллиан хочет о нем сказать. Я знаю, что ты любишь меня, но я не ребенок, не беспомощна и не дура.

— Я знаю, — хрипло отвечает он.

— Тогда не относись ко мне так. Возьми меня с собой.

Назир закрывает глаза и откидывает голову на спинку кресла, бормоча: — Ты убиваешь меня, женщина. Ты просто меня убиваешь.

Я наклоняюсь над столом и хватаю его за руки.

— Держу пари, Киллиан не станет с тобой разговаривать, если я не появлюсь. И тогда все ваши с Коннором усилия по координации этого дела будут напрасными.

Не открывая глаз, Наз издает тихий стон где-то в глубине горла.

— Милый, пожалуйста, посмотри на меня.

Он делает вдох, тяжело выдыхает, затем поднимает голову и открывает глаза.

— Ты сказал, что мы – команда, — говорю я, сжимая его руки. — Команды работают вместе.

Он молча смотрит на меня, но я уже вижу, как он сдается.

— Верно? — настаиваю я.

Назир долго молчит. Просто смотрит на наши соединенные над столом руки, сдвинув брови; мускул на его скуле снова дергается. Затем, так тихо, что я еле слышу, он говорит: — Верно.

Я чувствую такое облегчение, что чуть не кричу. Вместо этого я наклоняюсь и кладу щеку на наши сплетенные руки.

— Спасибо, — шепчу я.

— Пока не благодари, — мрачно произносит Наз. — У меня есть условия.

Я поднимаю голову и сияю, глядя на него, потому что я и так знала, что они будут.