ДВАДЦАТЬ ТРИ

НАЗ

Ладно, может быть, когда я сказал, что она убивает меня, я не имел в виду, что это произойдет так скоро. Кажется, сегодня у меня уже было два инсульта и сердечный приступ, а ведь еще даже не обеденное время.

Я знаю, что я упрям. Но Эва вкалывает слову «упрямство» стероиды, пока оно не вырастает до размеров Невероятного Халка. Я встречал питбулей, которые были менее целеустремленными, чем она.

Она держится рядом со мной, пока мы регистрируемся в отеле, так что это уже хоть что-то. Если бы мне пришлось бороться с ее желанием побродить в одиночестве по городу, я бы с тем же успехом мог просто вонзить себе нож в сердце и покончить с этим.

— Красивый вид, — говорит она, глядя из окна элегантного люкса.

— Дело не в виде, а в том, что под ним.

Она смотрит вниз.

— Канал?

— Вода – это хороший путь к отступлению при пожаре, если улицы будут перекрыты из-за пробок или возникнет какая-то другая угроза, которую мы не можем предвидеть. У нас наготове лодка на случай, если что-то пойдет не так.

Эва поворачивается и смотрит на меня; ее волосы подсвечиваются золотистым нимбом в тусклом свете, льющемся сквозь прозрачные занавески.

— Как угнетающе, что тебе всегда приходится думать о таких вещах.

Я пожимаю плечами, обходя наши дорожные сумки, которые носильщик оставил на мраморном полу в прихожей после того, как я убедился, что все комнаты чисты. Он даже не посмотрел на меня странно, пока я проводил осмотр, просто терпеливо ждал своих чаевых, заложив руки за спину и разглядывая потолок. Возможно, он думает, что все американцы – это какая-то вариация Клинта Иствуда или Брюса Уиллиса.

— Теперь это моя вторая натура. Тебе нужно что-нибудь поесть? Воды? Маленький холодильник в той консоли рядом с мини-баром должен быть заполнен.

Эва качает головой, обхватывая себя руками и оглядывая комнату, словно ожидая, что кто-то выпрыгнет из шкафа.

— Эй, Минерва.

Эва бросает на меня взгляд.

— Я уже проверил это место. Все в порядке.

— Я знаю. Просто…

— Что просто? — спрашиваю я, чувствуя, как сжимается желудок.

— Еще одна незнакомая комната. Еще один чужой город.

— Иди сюда.

Я протягиваю руки, и она тут же бросается в мои объятия, со вздохом прижимаясь ко мне. Я обнимаю ее и целую в макушку, вдыхая сладкий аромат ее волос.

Жасмин. Почему от нее всегда пахнет так, будто под кожей расцветают цветы?

— Скоро у нас будет свой дом, — произношу я. — Я обещаю.

Когда Эва молча кивает, я понимаю, что она тоскует по чему-то, чего у нас никогда не было, кроме тех коротких, украденных дней в Кашкайше.

Блядь, как бы я хотел быть богатым. Я бы построил нам огромный замок на нашем собственном частном острове посреди Карибского моря, где мы могли бы есть, спать и заниматься любовью весь день напролет.

Уткнувшись мне в грудь, она спрашивает:— Мы можем завести собаку?

— Конечно. Думаешь, я забыл о твоем фетише на такс? Можешь завести их сколько угодно.

Это вызывает у Эвы легкий смешок.

— Осторожней с обещаниями, ковбой, — говорит она. — Я уже придумала все двенадцать имен.

Я отстраняюсь и с ужасом смотрю на нее.

— Двенадцать? Это уже не просто домашние животные, это мания. И, скорее всего, незаконно.

— Ладно, сколько тогда мне можно?

— Четыре. По одной собаке на каждого ребенка.

Она моргает, приоткрыв рот.

— О нет, — выдыхает Эва, моргая еще быстрее. — Ты же не собираешься сказать что-то из тех вещей, от которых я расплачусь? Что-то из тех невыносимо милых, сентиментальных вещей, которые ты любишь обрушивать на меня, как бомбы?

Я убираю волосы с ее щек, беру ее лицо в свои руки и шепчу: — Все девочки, если получится. Я бы хотел, чтобы у нас был полон дом твоих мини-копий, которые будут бегать вокруг, смеясь твоим прекрасным смехом, смотреть на меня твоими красивыми глазами и вить из меня веревки своими красивыми маленькими мизинчиками, в точности как их мама.

Нижняя губа Эвы дрожит. Ее глаза наполняются слезами.

— Ты безжалостен! — Она прижимается головой к моей груди и начинает плакать.

Я смеюсь, обнимаю ее и чувствую, как от счастья у меня распирает грудь, несмотря на все, что еще предстоит сделать.

— А ты просто душка. Я никогда не встречал такого волевого переговорщика и крутого человека во всех смыслах, который при этом был бы таким милым. Контраст просто потрясающий.

Мой смех застревает в горле, когда я думаю о том, что, вероятно, Киллиан думает о ней точно так же.

Эва поднимает свое красное, заплаканное лицо и изучает мое. Она шмыгает носом, затем говорит: — Не позволяй ему залезть тебе в голову. Ты Супермен. С акцентом на «Супер».

Я стираю слезы с ее щек большими пальцами и качаю головой, поражаясь ее интуиции.

— Ты умеешь читать мысли всех людей, или только мне так повезло?

Сделав вдох и расправив плечи, она говорит: — Я научилась читать по лицу каждого мужчины и безошибочно определять, о чем он думает. Но с женщинами это не работает. Почти все мы носим маски. Мы притворяемся глупыми и пассивными. Это как защитная окраска леопарда. Мы приспособились, чтобы выжить.

Эва меня поражает, когда вот так говорит. Когда она произносит эти непринужденные, загадочные слова, которые рассказывают об ужасах ее жизни до того, как я ее узнал, и о глубине ее интеллекта, болезненно осознающего большинство вещей, но не замечающего собственной трагедии.

Удивительно, что она не жалеет себя.

Я прижимаю ее к груди, одной рукой обнимаю за спину, другой глажу по голове и держу так, пока мое сердце не начинает биться спокойнее.

— Посмотри, кто теперь душка, — говорит она.

— Помолчи, Минерва. Я просто подумал, сколько же денег мне придется выложить пластическому хирургу. Возможно, нужно взять кредит.

Ее плечи сотрясаются от беззвучного смеха.

Затем я поднимаю ее голову и страстно целую, вкладывая в этот поцелуй все свои чувства, всю свою любовь. Эва отвечает мне взаимностью, не уступая в страсти.

На мгновение страх, что мы вот-вот рука об руку шагнем в ад, отступает.

Затем звонит мой мобильный, и этот момент исчезает.

Двое мужчин, которые следуют за нами с Эвой, когда мы подходим к северному входу в собор Святого Стефана, – крупные, светловолосые и, на мой вкус, слишком заметные, хотя в Вене часто можно встретить немцев. Дело не столько в их комплекции или блестящих платиновых волосах, сколько в одинаковых черных плащах, которые неестественно топорщатся в разных местах, когда они идут.

Они с тем же успехом могли бы носить таблички с кричащими надписями: «Мы вооружены, опасны и готовы к неприятностям! Ура!»

— Не слишком-то утонченные, не так ли, наши тевтонские близнецы? — задумчиво произносит Эва, которая идет рядом со мной, держа меня за руку, и выглядит гораздо спокойнее, чем сейчас чувствую себя я.

— Боже. Я отсюда слышу, как у них что-то лязгает.

Когда Коннор позвонил и сказал, что все на месте и нас будут сопровождать до собора, я и представить себе не мог, что под «сопровождением» он подразумевает «массовку из второсортного боевика, увешанную оружием так, что ее будет видно за километр». Надеюсь, поблизости нет полиции, иначе этих двух болванов точно остановят и обыщут.

Будь проклят Киллиан с его требованиями устроить встречу в последнюю минуту в другой стране.

Он, конечно, знал, что для меня это будет сущий кошмар с точки зрения логистики, придурок.

— Кто? — спрашивает Эва.

— Что «кто»?

— Ты только что пробормотал «придурок» себе под нос.

— Никто. Не бери в голову. — Я сжимаю ее руку, смотрю в сторону входа и вижу то, что и ожидал: еще двух мужчин в плащах, которые выглядят вооруженными и опасными. Они курят, прячась в служебном помещении, и украдкой оглядываются по сторонам, сутулясь и шагая взад-вперед, пока их прищуренные глаза сканируют толпу.

Потому что это совсем не бросается в глаза.

— О, прекрасно. Сборище дилетантов, — говорю я, качая головой. Без сомнения, Киллиан уже их всех заметил.

Я пробираюсь сквозь толпу туристов, крепко держа Эву за руку и не отпуская ее от себя ни на шаг. День ясный и солнечный, но холодный, дует порывистый ветер, и по старинной площади летают коричневые листья. Впереди перед нами распахнуты огромные резные деревянные двери северного входа. Очереди нет, потому что вход для всех бесплатный, так что мы без промедления заходим внутрь.

У главного алтаря, далеко слева от нас, идет месса. Хор поет гимны. Массивный орга́н посылает насыщенные звуки под высокий сводчатый потолок, и они волнами расходятся по каменному своду, словно рябь по поверхности воды. Здесь пахнет ладаном и свечным воском, истёртый временем камнем и пергаментом, а также тысячей тесно прижатых друг к другу тел.

Я чувствую присутствие четырех вооруженных мужчин у нас за спиной, пока веду Эву дальше в неф. Мои глаза быстро привыкают к полумраку. Туристы толпятся в главном и боковых нефах, сбившись в кучки у статуй с искусной резьбой, фотографируют бесценные резные деревянные скульптуры, иконы с позолотой, барочные алтари и готические решетки. Не обращая на них внимания, я устремляю взгляд мимо кафедры и леса колонн и свечей к противоположной стене рядом с римскими башнями, где хранится византийская икона Святой Марии с младенцем Иисусом.

Икона, названная в честь венгерского святилища Мариапоц, откуда она была привезена, – наша цель.

Я делаю шаг вперед, но Эва отпускает мою руку.

Я резко оборачиваюсь, ожидая опасности, но она просто опускается на одно колено, поворачивается к алтарю и крестится. Затем что-то бормочет по-русски, снова крестится, встает и сжимает мою протянутую руку.

— Извини, — бормочет она. — Привычка.

Я подавляю желание поцеловать ее и возвращаюсь к осмотру толпы. Медленно продвигаясь с севера по главному проходу нефа, я замечаю алтарь. Его изысканный средневековый каменный балдахин выступает из стены и окружен невысокой деревянной перегородкой, украшенной коваными воротами с растительным орнаментом и позолотой. Сама икона возвышается над алтарем, на котором в серебряных подсвечниках горят белые восковые свечи. Рама представляет собой сеть золотых узоров, расходящихся в стороны и символизирующих мистические священные лучи.

За прошедший день я узнал об этой долбаной штуке больше, чем мне когда-либо понадобится.

Несколько человек сидят на низких деревянных скамьях перед алтарем, но среди них нет Киллиана. С бьющимся сердцем я оглядываю толпу и все вокруг, но нигде не вижу его.

Пока Эва не говорит: — Вон он, — и указывает пальцем.

Киллиана, небрежно прислонившегося к резной известняковой колонне справа от алтаря, почти не узнать. Он, мать его, в костюме, в шикарном черном костюме, с белой рубашкой, расстегнутой на воротнике, и в черных кожаных туфлях, таких начищенных, что они отражают случайные лучи света, как зеркальные очки.

— Он постригся, — отмечаю я, глядя на него с презрением.

— И побрился, — говорит Эва. — Он выглядит так, будто собрался на свидание.

Я пущу ему пулю в оба глаза.

Я знаю, что где-то поблизости есть еще двое людей, которых Коннор внедрил в нашу группу, но я даже не пытаюсь их разглядеть, потому что слишком занят тем, что сверлю взглядом Киллиана, который совершенно не обращает на меня внимания. Он слишком увлечен Эвой.

Его глаза пьют ее так, как пустыня пьет дождь.

Мы останавливаемся в трех шагах перед ним.

— Это пушка у тебя в кармане, или ты просто рад меня видеть? — рявкаю я.

— Bhrèagha, — бормочет он, все еще пристально глядя на Эву. — Ты пришла.

Это звучит как сексуальный намек, который – я уверен, что именно это он и имел в виду – действует мне на нервы.

— Не разговаривай с ней, — произношу я достаточно громко, чтобы мои слова эхом разнеслись по залу и несколько туристов обернулись.

Киллиан бросает прохладный взгляд в мою сторону и оглядывает меня с ног до головы. Затем разочарованным тоном произносит: — Ты выше, чем я ожидал.

Если бы я был павлином и имел оперение, мои перья прямо сейчас распушились бы и затряслись.

— Я абсолютно такого же роста, как и ты.

— Знаю. По телефону ты казался ниже.

Мы оцениваем друг друга, пока Эва тихо вздыхает.

— Мальчики, это надолго? Разве нам не нужно обсудить важные вещи?

Киллиан переводит взгляд на нее, и мне уже порядком надоело смотреть, как он тает, словно масло.

— Да, bhrèagha, нужно. Но ты же знаешь нас, мужчин. Просто нужно немного попрыгать по веткам, прежде чем переходить к делу.

Я цежу сквозь зубы: — Как бы ты ее ни называл, если ты еще раз это сделаешь, я вырву твои кишки через ноздри.

Эва сжимает мою руку.

— Это просто означает «ведьма», милый. Он называет меня дерзкой ведьмой.

Когда Киллиан улыбается мне, я щетинюсь, как дикобраз, и в горле у меня зарождается низкое рычание. Мы оба знаем, что это значит не «ведьма».

— Эй. — Эва дергает меня за руку, я поворачиваюсь и смотрю на нее сверху вниз. Она смотрит на меня с раздраженным выражением лица.

— Я люблю тебя. А теперь прекращай это.

— Да, Наз, — тянет Киллиан. — Прекращай.

Я бросаю испепеляющий взгляд на Киллиана, готовый вырвать ему язык, но Эва огрызается на него: — Ты тоже, идиот! Хватит! Если ты еще раз его спровоцируешь, я уйду!

Я изо всех сил стараюсь не улыбаться, клянусь богом, что стараюсь. Но мои губы сами собой расплываются в улыбке, и я стою, ухмыляясь, глядя на него с его новой стрижкой и в этих дурацких блестящих туфлях. Он похож на щенка, которого только что отшлепали свернутой газетой.

— А теперь говорите, — решительно произносит Эва, переводя взгляд с одного на другого. — Как взрослые люди, пожалуйста. Киллиан, ты первый. И давай перейдем сразу к главному: что такого есть у Димитрия, из-за чего ты меня похитил?

Он отталкивается от колонны, поправляет запонки, а затем смотрит мне прямо в глаза.

— Ядерная боеголовка, — говорит он. — Что же еще?

Мой желудок падает куда-то в район пяток.

У Димитрия есть ядерное оружие.

Ну конечно, есть.

Блядь.