ДВАДЦАТЬ ОДИН

НАЗ

Следующие шесть дней мы проводим в своем уютном пузыре, забыв о внешнем мире. Мы не смотрим новости, не читаем газеты и не заходим в интернет. Нам все равно, даже если на Землю вот-вот упадет астероид и разнесет ее в клочья. Главное для нас – это мы сами.

Я изучаю каждый изгиб тела Эвы своими руками. Запоминаю тихие звуки, которые она издает во сне. Выясняю, сколько именно времени требуется, чтобы довести ее до оргазма ртом, а сколько – членом, что заставляет ее дрожать или вскрикивать, и открываю бесконечное множество способов, которыми она может сказать «я люблю тебя» одними лишь глазами.

Я раскапываю ту часть себя, которая была похоронена так долго, что я считал ее утраченной навсегда. Во многих смыслах Эва возвращает меня к жизни. Я – Лазарь, воскрешенный из мертвых силой любви.

Мою благодарность затмевает лишь мое счастье. Ощущение того, что на меня снизошла незаслуженная удача, поистине глубоко.

Но с каждым мгновением внутри меня разрастается тьма. Черное семя пускает корни и дает уродливый росток.

Присутствие Димитрия ощущается, даже когда самого его нет рядом.

Оно проявляется во всем: от внезапной тишины, которая появляется из ниоткуда, до того, как Эва украдкой поглядывает на часы, словно желая, чтобы они остановились. Мы оба прекрасно понимаем, что это лишь временная передышка перед бурей, к которой нам скоро придется вернуться, и как бы мы ни старались отогнать грозовые тучи, они омрачают все наши прекрасные перспективы.

Затем, на седьмой день нашего украденного рая, мне звонит Коннор, и этот звонок навсегда лопает наш сладостный пузырь.

— Как дела, брат?

— В норме, — отвечаю я, улыбаясь Эве, которая лежит на полу в гостиной и выполняет какой-то сложный комплекс растяжки, выглядящий так, будто это должно быть больно. — Есть что-нибудь новое с тех пор, как мы виделись несколько дней назад?

Мы созванивались пару раз для быстрой проверки: один раз, когда Коннор вернулся в Нью-Йорк и хотел сообщить, что в «Метрикс» все в порядке, но федералы и полиция Нью-Йорка все равно хотят меня допросить, и еще раз два дня назад, чтобы узнать, как обстоят дела со здоровьем Эвы. Ее состояние постепенно улучшается. Вчера к ней снова приходил врач и, похоже, остался доволен ее прогрессом.

— Вообще-то, да. Есть кое-что новенькое.

Тон его голоса заставляет меня насторожиться.

— Звучит не очень.

Эва резко садится и смотрит на меня, бледнея.

— Честно говоря, я пока сам не знаю, что это. Но это чертовски странно.

Я сажусь на диван, и Эва устраивается рядом, поджав под себя ноги; ее взгляд прикован к моему лицу.

— Что стряслось? — спрашиваю я.

— Нам тут пришло письмо для тебя.

Я хмурюсь.

— Письмо? В смысле, по почте?

— Да.

— От кого?

— От Киллиана.

У меня перехватывает дыхание, словно кто-то ударил меня в грудь. Эва, сидящая рядом, напрягается.

— Милый? Что случилось?

Я поднимаю палец. В голове у меня роятся вопросы, главный из которых – откуда он узнал, куда мне писать.

— Прочитай.

Я слышу шелест бумаги, а затем рокочущий баритон Коннора.

— Цитирую. «Наз, нам нужно поговорить. Позвони мне, как только получишь это». Затем он подписал свое имя.

Я понятия не имею, что за чертовщина происходит, но собираюсь выяснить это как можно скорее.

— Давай номер.

— Его тут нет.

— И как я должен ему позвонить без номера телефона?

— Может, он дал его Эве?

Я поворачиваюсь к ней и спрашиваю: — Киллиан не оставлял тебе свой контактный номер?

Она удивленно моргает.

— Нет.

— Ты уверена?

Ее удивленное выражение лица сменяется недовольным.

— Да, уверена.

— Она не знает, — говорю я в трубку. — Что это значит?

— Не знаю, брат. Я же сказал. Это очень странно.

— Дай подумать.

Я лихорадочно соображаю, мой мозг за долю секунды перебирает и отбрасывает десятки различных версий. Я прихожу к выводу, что единственное логичное объяснение – Киллиан оставил способ связаться с ним в конспиративной квартире в Ангра-ду-Эроишму. Но где? Мы пробыли там недостаточно долго, чтобы обыскать все помещение.

Черт. Мне что, нужно туда вернуться? Он хочет, чтобы я туда вернулся?

Это ловушка?

Эва толкает меня в бок.

— Что случилось? — спрашивает она.

Я отвечаю рассеянно, продолжая размышлять.

— Киллиан прислал для меня записку в «Метрикс». Он хочет, чтобы я ему позвонил. Я пытаюсь понять, как я должен это сделать, если у меня нет его номера.

Не задумываясь ни на секунду, она выдает: — А как один шпион оставляет сообщение другому так, чтобы обычный человек ничего не понял?

Я смотрю на нее с поднятыми бровями.

— Ну, с помощью шифра там, или через тайник, — продолжает Эва.

— Я даже знать не хочу, откуда тебе известно о шифрах и тайниках.

Но тут меня осеняет.

Шифр.

Когда я вскакиваю с дивана и бегу в спальню, Эва следует за мной. Коннор что-то говорит по телефону, но я не слушаю, потому что слишком занят тем, что перебираю одежду, в которой был в тот день, когда мы нашли Эву в убежище Киллиана.

Мои пальцы нащупывают клочок бумаги в одном из карманов тактического жилета. Я достаю записку, которую Киллиан написал мне на нелинованном белом листе, и смотрю на нее. Затем подношу ее к свету.

— Милая, принеси мне карандаш.

Эва подбегает к тумбочке, выдвигает ящик и начинает рыться в нем. Не найдя того, что искала, она несется в гостиную. Она возвращается быстрее, чем я успеваю досчитать до десяти, и протягивает мне руку.

— Коннор, повиси секунду. Я сейчас.

— Принято.

Я забираю у Эвы карандаш, протягиваю ей телефон, расправляю смятый лист бумаги на тумбочке и слегка растушевываю края плоской стороной грифеля в поисках возможных отпечатков или углублений – призрачных следов слов, написанных на другом листе бумаги, которые могли остаться от давления ручки.

Ничего.

Ладно, едем дальше.

С Эвой, идущей за мной по пятам, я захожу на кухню и включаю одну из конфорок на плите. Затем держу письмо над пламенем на расстоянии, достаточном, чтобы нагреть бумагу, но не настолько близко, чтобы она загорелась.

Выглядывая из-за моего правого плеча, Эва произносит: — Боже, какая же я умная.

Когда я недоверчиво качаю головой, глядя на цифры, проступившие на нижнем крае листа, она говорит: — Нет, правда. Я ведь умная, да? Мы тут говорим о гениальности уровня Эйнштейна. Мы говорим о внеземном интеллекте.

— Я смотрю, ты взяла пару уроков из моего учебника по скромности.

— Из твоего учебника по эго галактических масштабов, ты хочешь сказать.

— Именно. Пожалуйста, дай мне телефон.

Она протягивает его мне.

— Ты еще здесь? — говорю я Коннору.

— Да. Какая информация?

— Киллиан оставил мне свой номер невидимыми чернилами. Я предполагаю, что это был цитрусовый сок, нанесенный ватной палочкой.

После паузы Коннор говорит: — Немного старомодно, но, должен признать, мне нравится.

Я очень, очень сильно ненавижу этого парня.

— Я сейчас перезвоню.

Прежде чем Коннор успевает ответить, я сбрасываю вызов и начинаю набирать номер.

Проходит один гудок, прежде чем Киллиан берет трубку; его тон тих и резок.

— Долго же ты собирался.

— Да пошел ты, придурок. Чего тебе надо?

— Как она?

У меня начинает гореть шея.

— Не твое чертово дело, как она. Зачем ты хотел, чтобы я тебе позвонил? И откуда ты узнал, как со мной связаться? И когда мы можем встретиться, чтобы я мог разукрасить твое лицо после того, как ты с ней поступил?

Я слышу тяжелый выдох, затем тишину. Потом: — Антибиотики действуют?

Мне приходится закрыть глаза и сосчитать до десяти, чтобы сдержать крик, который вот-вот вырвется из горла.

— Ладно. Я вижу, что мы ни к чему не придем, пока ты не получишь медицинскую сводку. Так что держи, а потом я больше никогда не буду говорить с тобой о ней. Да, антибиотики действуют. Поздравляю, хоть что-то ты сделал правильно.

— Побочные эффекты есть? Она хорошо питается? Обо мне спрашивала?

Жар разливается от шеи к щекам, а затем к ушам. Эва не сводит с меня немигающего взгляда, покусывая ноготь на пальце. Синяк на ее левой щеке почти сошел.

— Нет. Да. Нет, — рычу я. — А теперь говори, чего тебе надо.

— Я хочу, чтобы ты передал Эве телефон.

Мой хриплый смех звучит совсем не весело.

— Вероятность этого события где-то ниже нуля.

— Мне нужно извиниться.

— Я передам.

— Черта с два ты передашь.

— Да, ты меня раскусил. Было приятно поболтать, мудак, но мне пора.

— Ей не понравится, когда она узнает, что я хотел с ней поговорить, а ты не позволил.

— А тебе не понравится, когда я вспорю тебе живот и задушу тебя твоими же кишками.

Мгновение спустя Киллиан усмехается.

— Ах да. Любовь. Чувство, которое превращает тебя в болтливого идиота с тягой к мелодраме и полным отсутствием инстинкта самосохранения. Должен признать, меня это завораживает. Я никогда не видел этого вблизи, пока не встретил вас двоих. Ты чувствуешь себя таким же нелепым, как и выглядишь?

Когда я говорю, я смотрю на прекрасное лицо Эвы, и мое сердце отвечает за меня.

— Это как рождественское утро, летние каникулы и все желания, которые ты загадывал, задувая свечи на праздничном торте в детстве. Это как найти что-то, о потере чего ты даже не подозревал, а потом удивляться, как ты вообще без этого жил. Это как молния. Как огонь. Но в то же время как самая удобная в мире кровать. Это как всё, чего ты когда-либо хотел, но знал, что не заслуживаешь и никогда не будешь достоин. Это, черт возьми, как волшебство.

Я протягиваю телефон Эве.

— Если он скажет что-то, что тебе не понравится, я выброшу телефон в окно.

Она смотрит на меня секунду, пока я скрещиваю руки на груди и прислоняюсь к плите. Затем подносит телефон к уху.

— Больше не расстраивай его так, — резко произносит Эва. Она делает паузу, слушая. — Нет, потому что это расстраивает меня. — Еще пауза, затем вздох. — Да, он много ругается. Я в курсе.

Я осматриваю кухню в поисках чего-нибудь подходящего, что можно было бы сломать, но Эва кладет руку мне на предплечье и качает головой, эффективно предотвращая надвигающийся взрыв.

Она говорит Киллиану: — Откуда ты узнал, что Наз работает в «Метрикс»?

Ее лицо принимает виноватое выражение.

— Ох. Я этого не помню. — Она снова слушает, потом произносит: — Я этого тоже не помню. Ты часто допрашиваешь полумертвых людей ради информации?

Эва смотрит в потолок, словно прося помощи у высших сил.

— Киллиан. Мы это уже обсуждали. Мне это не понравилось.

Я нетерпеливо показываю ей жестом, чтобы она вернула мне телефон, но она поднимает палец, как я сделал это ей ранее, и я на собственном опыте убеждаюсь, насколько это раздражает.

Затем она начинает отвечать на серию вопросов – видимо, выстреливаемых со скоростью пулемета, потому что ее ответы следуют быстро.

— Нет. Да. Я не уверена. Может быть. Нет – нет! О, пожалуйста, спустись с небес на землю. Ты и вполовину не так интересен, как сам о себе думаешь.

— Хватит.

Я тянусь руками за телефоном.

— Отдавай.

Эва шепчет мне: — Секундочку, милый, — а затем возвращается к разговору с моим заклятым врагом, как будто я не бьюсь в конвульсиях от аневризмы в полуметре от нее.

— Ты хотел поговорить только о поцелуе или тебе нужно было сказать что-то важное?

Она смотрит на меня с невозмутимым выражением лица.

— Конечно, я ему рассказала. У меня нет от него секретов.

Что бы Киллиан ни ответил, это заставляет ее снова посмотреть в потолок.

— Я жалею, что вообще тебе об этом рассказала.

Она слушает, отбиваясь от моих рук, пока я пытаюсь выхватить телефон, а затем едко произносит: — Знаешь, Киллиан, для того, кто гордится тем, что он такой хладнокровный, независимый убийца, которому никто и ничто не нужно, ты чертовски сильно интересуешься отношениями.

— Я покажу ему отношения, — громко заявляю я. — Отношения между моими пулями и его мозгом.

Эва закатывает глаза в ответ на слова Киллиана.

— Да, он снова угрожал твоей жизни, но разве можно его винить? Ты ужасно раздражающий человек.

Она протягивает мне телефон, разозленная.

— Держи. Я больше не могу с ним разговаривать.

Она возвращается на пол в гостиной и возобновляет растяжку.

Я не перестаю восхищаться гибкостью не только ее тела, но и ума. Ее таинственный, удивительный и порой непостижимый ум каким-то образом умудряется не сломаться под тяжестью воспоминаний и страхов, которые ему приходится нести, а всегда изящно изгибаться.

Я прикладываю телефон к уху.

— Ты еще здесь?

— Да.

Я улыбаюсь, услышав его подавленный голос.

— Не похоже, что ты рад.

— Не злорадствуй. Тебе это не идет.

— Раз уж ты на линии, что ты сказал Димитрию насчет Эвы?

— Я сказал ему, что мы влюбились друг в друга и она ждет от меня ребенка.

Следующий удар моего сердца звучит странно, как будто пьяный спотыкается о собственные ноги.

— Да неужели.

Киллиан вздыхает, и его вздох тоже звучит подавленно.

— Нет. Я просто хотел тебя разозлить.

— Жаль тебя разочаровывать.

— Да уж, я слышу, как тебе жаль, — сухо отзывается он.

— Ладно, я просто спрошу в лоб, но мне очень трудно понять смысл этого разговора. Не хочешь просветить меня?

Я слышу, как Киллиан передвигается, и представляю себе, как он шагает по пустому складу, а где-то в тени позади него к стулу привязан окровавленный труп.

— Я думал над кое-чем из того, что сказала Эва.

Я мгновенно напрягаюсь, ожидая какой-нибудь язвительной реплики насчет того поцелуя, но его следующие слова застают меня врасплох.

— Она хочет убить Димитрия. Полагаю, ты об этом знаешь.

— Продолжай, — с осторожностью произношу я.

— Ну, я тоже этого хочу. Уверен, что и ты.

Мой мозг с трудом справляется с огромным количеством недоверия, свалившимся на него. Если Киллиан говорит о том, о чем я думаю, этот парень просто ненормальный.

— Ты, должно быть, шутишь.

— Что?

— Ты, блядь, предлагаешь нам объединиться? В этом дело? Какая-то извращенная версия «Трех мушкетеров», которые идут сражаться с плохим парнем и спасать мир?

— Знаешь, тебе нужно что-то делать со своей язвительной враждебностью. И с лексиконом. Нет никакой необходимости использовать слово «блядь» в качестве знаков препинания.

Я отвечаю ровным голосом: — И это говорит человек, который считает, что можно безнаказанно избивать женщин и убивать всю команду корабля ради забавы. Спасибо за урок хороших манер, придурок, но у тебя явно не все в порядке с головой.

Голос Киллиана звучит оскорбленно.

— Девчонку я оставил в живых.

— Прошу прощения. Я подам твое имя в Ватикан для причисления к лику святых.

— А ты не собираешься спросить меня – почему? На то есть веская причина.

Теперь я понимаю, почему Эва во время их разговора все время смотрела в потолок, молча моля Бога о помощи. Еще пара минут общения с этим ублюдком, и я засуну голову в духовку.

— У меня такое чувство, что ты все равно скажешь, хочу я того или нет.

— Она была новенькой. Это было ее первое плавание на «Серебряной тени».

Это все, что он произносит, но я улавливаю скрытый смысл. Женщина из экипажа, которую он оставил в живых, не имела никакого отношения к грязным делам мистера и миссис Берже. Я никогда не узнаю, как он убедился в ее невиновности, но очевидно, что он хочет показать мне, что у него есть какие-то моральные принципы, какими бы извращенными они ни были.

За исключением одной детали.

— Значит, это никак не было связано с тем, что кто-то должен был сообщить береговой охране, куда вы направляетесь.

Киллиан делает короткую паузу.

— Не пойми меня неправильно, но мне показалось, что тебе нужна помощь.

— Здорово. Спасибо, что поделился. Отличный разговор, Киллиан. Счастливой жизни.

— Не вешай пока трубку, это еще не все.

Сквозь стиснутые зубы я выдавливаю: — Боже, жду не дождусь.

— На следующей неделе Димитрий встретится со мной в Праге для обмена.

Когда я не отвечаю, он добавляет: — Ой, да брось. Я же знаю, что ожидание тебя убивает.

— Твои родители когда-нибудь просили тебя сбежать из дома?

— Конечно, нет.

— Ах да, точно. У тебя же нет родителей. Тебя вырастили в пробирке.

— Ладно, раз ты не хочешь знать, чем мы обмениваемся, я не буду тебе говорить. Я же не ради этого похитил твою девушку.

— Боже, какой же ты мудак, — бормочу я.

— Вообще-то я довольно классный, если узнать меня поближе.

Сидя на полу, Эва произносит: — Милый, у тебя на шее вздулась очень страшная вена. Возможно, тебе стоит поговорить с Киллианом позже.

Он громко заявляет: — Я слышал свое имя. Что она сказала? Она хочет поговорить со мной еще раз? Отдай ей телефон.

Я качаю головой, слыша этот отчаянный тон.

— Знаешь, твоя маленькая влюбленность в мою женщину станет большой проблемой между нами.

Киллиан парирует с самодовольным видом: — Не должна стать, если только ты не сомневаешься в ее чувствах к тебе. Или все таки сомневаешься, Наз?

Прежде чем ответить, я на мгновение погружаюсь в фантазии о том, как бы мне хотелось оборвать его жизнь.

— Рассказывай про встречу в Праге.

— Восприму твое уклонение от ответа как «да».

— Это не было «да». Я пытаюсь вернуть это крушение поезда, именуемое разговором, в нормальное русло.

— Встретимся завтра в полдень перед Мадонной Пётчера в соборе Святого Стефана в Вене, и я тебе все расскажу.

С презрением в голосе я отвечаю: — Я не собираюсь с тобой нигде встречаться, особенно там, где ты сам назначил.

— Я думал, ты хотел разукрасить мне лицо?

— Ты, наверное, самый надоедливый человек из всех, кого я встречал.

— И приведи Эву. Она тоже в этом участвует, хочешь ты того или нет.

— Она и близко к тебе не подойдет!

— Посмотрим. И не вздумай мне перезванивать, потому что этот телефон прямо сейчас отправится в мусоросжигатель.

Связь обрывается.

Когда я слишком долго стою, яростно глядя на телефон в своей руке, Эва тихо спрашивает: — Так где мы с ним встречаемся, милый?

Мне требуется мгновение, чтобы осознать: Киллиан знал, что я откажусь с ним встречаться, что Эва рядом и услышит мой отказ, и он точно знал, как она на этот отказ отреагирует.

Я бы с огромным удовольствием приложил терку для сыра к голой спине этого ублюдка.