ДВАДЦАТЬ

ЭВА

Наз суетится вокруг меня и кормит с рук, словно я раненая птица, которую он нашел под деревом с перебитым крылом. Он внимательно следит за тем, чтобы антибиотики беспрепятственно поступали в мои вены, взбивает подушки у меня под головой, подносит стакан к моим губам, чтобы я могла попить воды. Все это внимание просто чудесно. Подозреваю, что легко могу избаловаться и начну требовать такого отношения постоянно.

Я, конечно, не возражаю. Если моим супергеройским именем в итоге станет Мега-Дива⁸ – меня это вполне устроит.

Когда я наедаюсь до отвала, а все лекарство в капельнице заканчивается, Наз осторожно отсоединяет трубку от катетера, но оставляет иглу приклеенной к моей руке.

— Я не помню, что случилось с предыдущей.

— Я ее вытащил.

— Правда? Когда?

— Когда ты была в отключке по дороге сюда.

— О. А зачем ты ее вытащил?

Его лицо мрачнеет.

— Потому что я не хотел рисковать – вдруг ее поставили неправильно.

Мое сердце переполняется любовью к нему, и мне кажется, что оно вот-вот разорвется. Мне приходится отвести взгляд, чтобы Назир не увидел, как наворачиваются слезы, потому что я знаю, что он будет паниковать.

Но, боже мой. Никто и никогда не говорил мне, что любовь может быть такой. Такой… сильной. Мне кажется, что меня постоянно захлестывают ураганы и цунами эмоций, огромные торнадо чувств подхватывают меня и возносят до небес, а потом сбрасывают с такой высоты, что я боюсь переломать себе все кости.

И это еще приятная часть. Не представляю, каково это – обрести все это, а потом потерять. Я многое пережила в своей жизни, но сомневаюсь, что пережила бы такое. У сердца есть предел боли, после которого оно разбивается навсегда.

С чувством величайшего удовлетворения я наблюдаю за тем, как Наз выключает свет в спальне, стягивает штаны и забирается под одеяло рядом со мной. Он осторожно поворачивает меня на бок, затем просовывает руку мне под шею и прижимается к моей спине, подтягивая свои ноги к моим. Затем зарывается лицом в мои волосы и вздыхает.

— Ты просто мастер обнимашек. — Я прижимаюсь ягодицами к его паху.

— А ты мастер дразнить. Хватит ерзать.

— Почему? Только не говори, что ты уже готов к продолжению водных процедур.

Он молчит мгновение, но этого достаточно, чтобы я почувствовала, как что-то твердое упирается мне в ягодицы.

— Ого. Я впечатлена. Нам нужно пересмотреть твое супергеройское имя.

Назир целует меня в затылок и обнимает другой рукой за талию, крепко прижимая к своему теплому телу.

— Не придумывай ничего такого, что звучит как название порнофильма.

— Супер-Член? Биггус Диккус? Человек-Эрекция?

— Что я только что сказал? Ты совсем не умеешь следовать инструкциям.

Я слышу улыбку в его голосе и улыбаюсь сама. Потом мы лежим в уютной тишине, и я лениво размышляю, не встать ли мне и не выключить ли свет в ванной.

— Хочешь, чтобы я выключил свет? — бормочет Наз.

Видимо, не я одна умею читать мысли.

Это заставляет меня улыбнуться еще шире.

— Нет, милый. Оставь. Я усну через тридцать секунд.

— Хорошо, потому что я тоже.

— Даже несмотря на то, что происходит у тебя между ног?

— Мне будут сниться приятные сны.

— Я в них буду?

Он накрывает ладонью мою грудь, нежно сжимает ее и шепчет: — Всегда. Спи.

Так я и делаю, чувствуя его тепло и силу, а моя грудь по-прежнему лежит в его ладони.

Я просыпаюсь, распластавшись на его теле, словно одеяло.

На мгновение я теряюсь. Комната незнакомая, как и мое ощущение полного благополучия. Потом я слышу, как под ухом медленно и ровно бьется сердце Наза, и все вспоминаю. Я выдыхаю и наслаждаюсь совершенно новым ощущением, которое согревает меня до самых костей.

Радостью.

Я поднимаю голову и смотрю на Наза. Его подбородок покрыт темной щетиной. Густые черные волосы растрепаны. Он дышит глубоко и ровно, положив руки мне на спину и прижимает меня к себе даже во сне.

Я закрываю глаза, прижимаюсь лбом к его груди и мысленно благодарю судьбу за этот момент. Я так счастлива, что готова испражниться блестками и радугой. Затем я подпираю рукой подбородок и любуюсь своим сильным, красивым мужчиной, запоминая его черты и наслаждаясь этим редким моментом спокойствия.

Назир ворочается, поворачивает голову на подушке и кладет руку мне на затылок. Он говорит, не открывая глаз, его голос сонный.

— Хватит меня разглядывать. Я знаю, что невероятно привлекателен, но ты так доведешь меня до комплексов.

— Я не хотела тебя будить, — шепчу я.

— Ммм. Мне снился сон.

— О чем?

Он приоткрывает один глаз.

— Там была одна женщина. Прекрасная, пьянящая женщина.

— Да?

Наз серьезно кивает.

— Высокая и стройная, с ногами танцовщицы и длинными светлыми волосами.

— Светлыми! — Я слегка бью его по груди.

Он расплывается в очаровательной улыбке и приподнимает меня, чтобы я легла на него ровнее, положив грудь и ноги на его тело.

— Ты ревнуешь ко сну? Как интересно.

— Я тебе устрою «интересно», — бормочу я.

Его грудь сотрясается от беззвучного смеха, он прижимает мою голову к своему плечу и кладет подбородок мне на макушку.

— Доброе утро, солнышко.

Я ворчу.

Когда Назир начинает щекотать меня, я вскрикиваю и скатываюсь с него.

— Нет! Не надо щекотать! Ай!

Он не дает мне отодвинуться далеко. Смеясь и притягивая меня обратно в свои объятия, он говорит: — Ага! Я нашел твой криптонит! Щекотка делает тебя слабой!

— Щекотка вызывает у меня желание кого-нибудь пырнуть. Сделай это еще раз и рискуешь остаться без глаза.

Наз крепко целует меня в губы. Затем, ухмыльнувшись, отстраняется, чтобы посмотреть на меня.

— Я так понимаю, ты не ранняя пташка.

Я притворно хмурюсь.

— Не пытайся свалить все на время суток. Проблема в твоих тычущих пальцах и изменах во сне, мой друг, а не в утре.

— Измена во сне? Такого не бывает.

— Еще как бывает. Сделай это снова, и тебе конец.

Назир проводит большим пальцем по моей скуле, снисходительно улыбаясь.

— Ну хорошо. Раз уж ты угрожаешь мне телесными повреждениями, обещаю, что больше не буду изменять тебе во сне.

Когда я прищуриваюсь, он быстро добавляет: — И вообще как-либо изменять.

— Вот именно, — ворчу я, притворяясь сердитой, потому что мне это нравится. — Никаких больше стройных блондинок, или для тебя наступит конец света, Супермен.

Он беспомощно хохочет, крепко обнимая меня. Наконец, отдышавшись, он говорит: — На самом деле она не была блондинкой.

— Не-а. Не пытайся выпутаться из неприятностей, меняя показания на ходу, приятель. Слишком поздно давать заднюю.

— О, так ты не хочешь услышать, какой была настоящая женщина из сна?

Я запрокидываю голову и в упор смотрю на него.

— Ты сейчас ходишь по очень тонкому льду.

Наз полностью игнорирует меня.

— Потому что ни одна блондинка в мире не смогла бы с ней сравниться.

— Угу. Продолжай в том же духе, ковбой. А я пока просто постою здесь и почищу свои пистолеты.

Его вздох настолько драматичен, что за него можно давать премию.

— Ладно. Хорошо. Я вижу, что ты не хочешь слушать об изяществе настоящей женщины из сна, о ее красоте или ее многочисленных достоинствах. Я просто буду думать о том, насколько она идеальна.

Я замолкаю, заинтригованная.

— Идеальна?

Он кивает.

— Не то чтобы ты хотела об этом слышать, но да.

— В каком смысле идеальна?

Назир изо всех сил старается сохранить серьезное лицо, глядя в потолок и притворяясь, что обдумывает вопрос.

— Ну… она понимает все мои случайные цитаты из фильмов.

Я морщу нос.

— Вряд ли это можно назвать идеальным качеством.

— Ты бы удивилась.

— И это все? Это все твои аргументы?

— Если бы ты перестала кричать, чтобы я мог вставить хоть слово…

Я снова притворно хмурюсь.

— Как я уже говорил до того, как меня столь грубо прервали, случайные цитаты из фильмов – это только начало. Еще есть фетиш на такс – всегда беспроигрышный вариант, – склонность выпаливать вслух каждую мелочь, что приходит ей в голову, абсолютное неумение убедительно лгать, странное чувство юмора…

— Странное! С чего это оно странное? Я смешная!

— …и любовь к платьям-мешкам из-под картошки. О, а еще она вроде как умная. И милая. И у нее «дыньки», за которые можно умереть.

— Дыньки, — повторяю я с невозмутимым видом. — Ты называешь мою грудь дынями. Как галантно.

Он опускает взгляд на них, прижатых к его груди, и ухмыляется.

— Милая, эти крошки буквально самые великолепные на планете.

— О? Значит, ты видел всю грудь на планете?

Он смотрит на меня невинным взглядом.

— Естественно. Попробуй иметь рентгеновское зрение и не видеть, что у всех под одеждой.

— А, просто еще одна из удивительных способностей Супермена, да?

— Ага. Быть таким талантливым – то еще бремя, уж поверь мне. И даже не заводи со мной речь о моей супергеройской силе. Я даже сказать не могу, сколько банок с огурцами я разбил вдребезги, просто пытаясь открутить крышку.

Мгновение мы смотрим друг на друга, а затем одновременно взрываемся смехом.

— И ты говоришь, что у меня странное чувство юмора. Да это ты чокнутый.

Как только эти слова срываются с моих губ, я перестаю смеяться. Киллиан использовал это слово, чтобы описать меня: чокнутая. Раньше этого слова не было в моем словарном запасе в качестве прилагательного, и меня беспокоит, что я его повторила. Особенно здесь. Сейчас. В постели с Назом.

— Ой-ой, — Наз изучает мое лицо. — Она думает. Я прям чую запах дыма.

Я сглатываю, сердце начинает биться чаще.

— Я… о боже. Тебе это не понравится.

Назир замирает, мышцы его крупного тела напрягаются.

— Мне уже не нравится. Выкладывай.

— Я просто подумала о… Киллиане.

Помедлив мгновение, Наз спрашивает: — И это все?

Я приподнимаю голову и решаюсь взглянуть на его лицо.

— Ты не злишься?

Он приподнимает бровь, приглашая продолжить.

— Мы в постели, а я подумала о Киллиане. Когда я раньше упоминала Димитрия в постели, тебе это не нравилось.

— Конечно, мне это не нравилось, — следует мгновенный ответ. — Я не хочу, чтобы ты думала о ком-то, кроме меня, когда мы вместе в постели. Но это ведь не значит, что вы с Киллианом…

Наз осекается и в упор смотрит на меня, его лицо бледнеет. Я приподнимаюсь на локте, кладу ладонь ему на грудь и смотрю в глаза.

— У нас ничего не было. Я же говорила тебе, он не прикасался ко мне в этом смысле. Но…

Он резко выпрямляется, и я вздрагиваю от неожиданности.

— Но что?

Я тоже сажусь, натягивая простыни на грудь.

— Он меня поцеловал. Точнее, это не совсем так. Я поцеловала его.

— Ты поцеловала его, — медленно повторяет Наз; его губы сжаты так плотно, что едва шевелятся. — Добровольно?

— Да.

— Человека, который похитил тебя, избивал, убил команду корабля и остриг тебе волосы.

— Я сама остригла себе волосы, — говорю я, но по тому, как Наз смотрит на меня, понимаю, что сейчас это не самая важная тема. — Да, я действительно поцеловала его, но по принуждению. Он угрожал убить Рафаэля, если я этого не сделаю.

Назир сидит совершенно неподвижно, просто глядя на меня. Спустя мгновение он выдыхает.

— Ладно.

— Эм. Что значит «ладно»?

— Я хочу сказать, что мне ненавистна сама мысль о том, что он прикасался к тебе, и о том, что тебе пришлось пройти через все это – в том числе поцеловать этого ублюдка, – но ты сделала это не по своей воле. Ты сделала это, потому что думала, что это поможет кому-то другому. Спасибо, что рассказала мне. Мне стало легче от того, что я все знаю, и ты это от меня не скрыла. И прости, что я накричал на тебя и напугал. Я не хотел. В следующий раз я справлюсь лучше.

— В следующий раз?

Его смешок звучит тихо и мрачно.

— Я уверен, что это не последний раз, когда я буду ревновать. В нашем будущем, вероятно, будет еще много мужчин, которые захотят тебя поцеловать. Это не твоя вина. Но это последний раз, когда я ставлю твои слова под сомнение. Я доверяю тебе, и мне нужно, чтобы ты доверяла мне. Во всем. Я знаю, что ты не сможешь этого сделать, если я буду вести себя как какой-то малолетний придурок.

Он делает вдох, раздувая ноздри.

— Кроме того, я разорву этого сукина сына на куски и устрою костер из всех частей его тела…

Я наклоняюсь и целую его, чтобы остановить поток слов, потому что вижу, что он только начал.

Назир обнимает меня, прижимает к себе, а затем снова укладывает на матрас и накрывает своим телом. Какое-то время мы лежим молча, и его сердцебиение под моей рукой замедляется.

Когда он снова заговаривает, его голос звучит на удивление сдавленно.

— В каком-то смысле я ему обязан.

Это удивляет меня настолько, что я на мгновение теряю дар речи.

— Чем же?

— Если бы не он, ты бы сейчас была с Димитрием и страдала бы бог знает от чего.

— Ох, милый.

Я закрываю глаза и поворачиваюсь лицом к его груди. Он проводит пальцами вниз по моей спине, очерчивая каждый позвонок; его прикосновения до боли нежные.

— Есть что-нибудь еще, что тебе нужно мне рассказать? — шепчет Наз.

— Кроме того, что я люблю тебя? — Я на мгновение задумываюсь. — Я звонила Димитрию из больницы.

— Я знаю.

— Табби?

— Да.

— Это тоже она покопалась в деньгах Рафаэля?

— Ага.

Я делаю паузу, чтобы поразмыслить над впечатляющим умом и компетентностью моей новообретенной подруги Табби – женщины, не похожей ни на одну из тех, кого я когда-либо встречала.

— Есть хоть что-то, чего она не умеет?

— Если и есть, я этого не видел.

Мне требуется минута, чтобы собраться с мыслями, затем я говорю: — Думаю, Рафаэль и Димитрий работали вместе. Киллиан упоминал девушек. Девушек Димитрия. Он сказал, что Рафаэль причинил больше страданий, чем почти любой из тех, кого он встречал. Я восприняла это так, будто Рафаэль был кем-то вроде курьера.

— Торговцем. Оружием, наркотиками и людьми.

Когда я издаю тихий звук недоверия, Наз спрашивает: — Что?

— Просто… он был так добр ко мне. Он был утонченным, элегантным и просто милым.

— Даже самое блестящее яблоко может быть червивым внутри.

Я вспоминаю милое, ангельское лицо Димитрия и вздрагиваю.

Я знаю.

— Димитрий вообще как-то связывался с тобой?

— Нет. В последний раз мы контактировали с ним, когда он звонил в «Метрикс», чтобы отказаться от услуг.

— Когда он все еще притворялся, будто понятия не имеет о нас с тобой, а в это время его люди уже поджидали в засаде с заминированной машиной.

— Да.

— Когда я с ним разговаривала, он сказал, что тебя оставят в покое, если я вернусь к нему…

— Только не снова. Пожалуйста. Я еще морально не готов это обсуждать.

— Я просто размышляю вслух. Я не собираюсь сбегать к нему.

Назир вздыхает с облегчением, и я целую его в грудь.

— В общем, я хотела сказать, что мы заключили сделку, а потом появился Киллиан. Мы все согласны, что Киллиан чего-то хочет от Димитрия, но вы хоть представляете, кто он такой? Откуда он взялся? Я никогда его раньше не видела, значит, он не из ближайшего окружения Димитрия.

— Мы думаем, что он шпион.

— Шпион? Как Джеймс Бонд?

Голос Наза становится сухим.

— Боже, я ненавижу этого ублюдка.

Я знаю, что он говорит не о Джеймсе Бонде, и что мой тон, должно быть, был слишком восторженный.

— Я не хотела, чтобы это звучало так, будто это круто. Я просто удивлена. Он больше похож на уличного головореза, чем на кого-либо еще. Я не могу представить, чтобы он кому-то подчинялся.

Наз шумно выдыхает.

— Если он тот, кем мы его считаем, он и не подчиняется.

Спустя некоторое время я произношу: — Я даже почти боюсь спросить.

Перевернувшись на бок, чтобы оказаться лицом ко мне, он целует меня, а затем осторожно дергает за прядь моих волос.

— Итак. Расскажи мне про волосы.

— Ты не хочешь рассказывать мне о Киллиане?

— Думаю, если я услышу его имя, произнесенное тобой, еще хоть раз, моя голова взорвется.

— Я поняла. Волосы. Ну, Ки… эм, Тот Кого Нельзя Называть схватил меня за них… — Я замолкаю, когда глаза Наза чернеют. — Знаешь что? Я просто почувствовала, что мне нужна новая стрижка.

Назир начинает смеяться, только звучит это совсем не так, будто он находит происходящее особенно забавным.

— Мы такие сумасшедшие.

— Как и все остальные, подумаешь.

Его взгляд уже не похож на взгляд серийного убийцы.

— Тебя это не напрягает?

— Шутишь? По-моему, мы очаровательные. С нашими психическими расстройствами, душевными шрамами, эмоциональными травмами, серьезными нарушениями и всем прочим.

Наз притворяется оскорбленным.

— Прошу прощения, но у меня нет никаких психических расстройств.

— Серьезно? Потому что я могла бы назвать штук пять твоих диагнозов прямо навскидку.

— Ага, конечно, — усмехается он. — Ты бы и одного не назвала.

Я начинаю с клинической точностью загибать пальцы.

— Нарциссическое расстройство личности. Что-то противоположное дисморфофобии. Синдром постоянного сексуального возбуждения…

— Как будто ты жалуешься.

— …и, что хуже всего, расстройство, связанное с привязанностью к шортам-карго, которое, к сожалению, довольно распространено среди мужчин твоего возраста, служивших в армии, где их так и не научили носить что-то, кроме камуфляжа с кучей ненужных карманов.

Назир смотрит на меня так, будто вокруг моей головы летают маленькие херувимы, играющие на арфах и резвящиеся с единорогами на солнечных лучах. Голосом, полным любви, он бормочет: — Это было всего четыре, милая.

— Дай мне минуту. Я только начала, — нахмурившись, я обвожу взглядом комнату. — Где я оставила ту энциклопедию по психиатрии?

Он притягивает меня ближе и целует, наваливаясь сверху и придавливая своим тяжелым, восхитительным телом.

— Думаю, прямо сейчас мы можем найти себе занятие поинтереснее.

Я не удивлена, почувствовав его стояк, но это заставляет меня рассмеяться.

— Держу пари, что можем.

И без дальнейших промедлений мы именно так и поступаем.