ДЕВЯТНАДЦАТЬ

НАЗ

Эта женщина сведет меня в могилу.

Я знаю это, смирился с этим, и мне все равно. Она того стоит. Она стоит всех рисков, погонь и душевных терзаний.

Я медленно иду на кухню, мышцы бедра пульсируют, в груди давит, как будто кто-то крутит лебедку. Теперь, когда адреналин выветрился из организма, я чувствую себя паршиво. Все тело ломит, в голове туман, как будто конечности сделаны из свинца, а голова набита ватой.

Я достаю из холодильника лекарства Эвы и некоторое время катаю пузырек между ладонями, пытаясь его согреть, затем ставлю на столешницу и собираю тарелку с фруктами и сыром. Коннор был прав насчет того, что фруктов слишком много, но в ящике также припрятано мясное ассорти, которое у него не хватило терпения найти. Я разворачиваю несколько ломтиков индейки и ростбифа и тоже добавляю их на тарелку.

Затем я провожу руками по лицу и, обдумывая ситуацию, прислоняюсь к гранитной столешнице.

Эва не отступится от своего намерения участвовать в уничтожении Димитрия, это ясно как день. И совершенно очевидно, что она почувствует себя преданной, если я пойду на дело без нее. Она хочет, чтобы я уважал ее желания, что я и делаю, и всегда буду делать – с одной существенной оговоркой.

Я мужчина. Я защитник. Я тот, кто должен рисковать жизнью ради нее, а не наоборот. Это не имеет ничего общего с моим мнением о ее уме, ее способностях или чем-либо еще.

Это потому, что я мужчина, черт возьми.

Заботиться о ней – мой долг и моя привилегия. Это у меня в крови. Требовать от меня, чтобы я пожал плечами и отошел в сторону, пока она сама сражается с трудностями, – это противоречит всему, что есть во мне мужского. Я должен ее защищать. Я должен обеспечить ее безопасность. Это так же необходимо мне, как еда или воздух.

Если из-за этого меня считают старомодным или шовинистом, так тому и быть.

Единственное, в чем мы, кажется, сходимся, это то, что Димитрий – бешеная собака, которую нужно пристрелить… но будь я проклят, если позволю ей приблизиться к нему. От одного воспоминания о его пустых голубых глазах во время наших еженедельных созвонов по компьютеру, когда мы с Эвой еще жили на Косумеле, меня бросает в дрожь. У него не все дома, это факт.

А то, что он с ней сделал…

— Блядь. — Я с трудом заставляю себя не думать об ужасных фотографиях ее травм в больнице, тяжело вздыхаю и снова провожу руками по лицу.

Это не помогает.

Пластиковый пузырек с антибиотиками для Эвы все еще холодный, поэтому я наливаю в кастрюлю воды до половины и ставлю на плиту. Когда вода закипит, я снимаю кастрюлю с огня, ставлю на холодную конфорку и опускаю пузырек в горячую воду на минуту. Затем достаю его и проверяю температуру, чтобы лекарство не было холодным, когда попадет в кровь.

Убедившись, что пузырек достаточно теплый, я нахожу в аптечке в кладовой капельницу для внутривенного введения и качаю головой, думая о том, сколько, должно быть, стоит Коннору содержание таких квартиры по всему миру. Но, с другой стороны, гонорары, которые платят его клиенты, просто астрономические. Вызволить свою возлюбленную из лап похитителя или злобного военачальника в какой-нибудь богом забытой дыре в джунглях – удовольствие не из дешевых.

Я наливаю два стакана воды, ставлю их на поднос с едой, а затем несу все это вместе с лекарством обратно в спальню.

Лежа в постели с натянутым до подбородка одеялом, Эва поворачивает голову, когда я вхожу. Затем она улыбается, и напряжение в моей груди немного спадает.

— Ты такой хозяйственный, — говорит она, наблюдая, как я ставлю поднос на тумбочку.

— У Супермена в его супергеройских рукавах припрятано столько сюрпризов.

— Правда? Ты и стиркой занимаешься?

— Конечно. Я же служил в армии.

— Ты так говоришь, будто это один из их обязательных курсов.

Я сажусь на край матраса и разрываю пластиковый пакет с инфузионной системой.

— Старший сержант Макколл обучил меня базовым тактическим навыкам и навыкам выживания, а также стрельбе, спуску на веревках и марш-броскам, но он также требовал, чтобы новобранцы тщательно следили за своим внешним видом и поддерживали в идеальном состоянии свои койки и снаряжение.

Я не могу сдержать улыбку, вспоминая, как часто на меня орали из-за того, что я не справлялся с обязанностями.

— Я до сих пор заправляю постель с такими тугими «больничными уголками», что от нее можно отпружинить четвертак⁷.

Эва смотрит на меня с восхищением.

— Я думала, такое бывает только в кино.

— К сожалению, в этом Голливуд не ошибся. Если монета не отскакивала прямо мне в руку, нам приходилось падать и отжиматься пятьдесят раз, а затем застилать постель заново. И сам Господь Бог не смог бы тебе помочь, если ты не проходил проверку со второго раза.

Я делаю небольшой рулетик из кусочка индейки и ломтика сыра, затем предлагаю его Эве. Она берет его и начинает откусывать. Я смотрю, пока она почти доедает, затем, удовлетворенный, возвращаю свое внимание к капельнице и собираю ее.

— Он был той еще занозой в заднице, старина сержант, и я ненавидел его всей душой во время учебки, но именно ему я должен сказать спасибо за то, что он научил меня всем действительно важным вещам, которые я знаю.

С набитым ртом Эва произносит: — Не хочу тебя расстраивать, но «больничные уголки» не так уж важны в глобальном масштабе.

Я улыбаюсь.

— Я говорил скорее о преданности. Долге. Уважении. Бескорыстном служении, чести, честности и личном мужестве. Обо всем том, на чем я построил свою жизнь. О том, что сделало меня тем мужчиной, которым я являюсь. Я согрел для тебя антибиотики. Не хотел вводить тебе в вены лед.

Я не замечаю, что она молчит, пока не заканчиваю возиться с трубками и не поворачиваюсь к ней.

В ее глазах стоят невыплаканные слезы.

— Эва?

Она садится и неуклюже целует меня, оставляя на губах привкус индейки.

— Как ты можешь быть таким замечательным? — спрашивает она сдавленным голосом. — Как ты можешь быть таким невероятно замечательным и добрым?

Я понятия не имею, что такого, черт возьми, я сделал, чтобы вызвать такую реакцию, но меня это устраивает. Тихо рассмеявшись, я смахиваю крошку сыра с ее дрожащего подбородка.

— Я же постоянно говорю тебе, милая. Я потрясающий.

Она шмыгает носом и кивает.

— Ты и правда постоянно это говоришь. Да, ты мне это постоянно говоришь. От кого-то другого это прозвучало бы отвратительно, но должна сказать, что ты, Супермен, действительно молодец.

Я беру ее лицо в ладони и крепко целую, затем убираю неровно остриженные пряди волос с ее щек.

— Я знаю. Я настолько фантастичен, что сам себя с трудом выношу.

Она поджимает губы.

— Чудо, что у тебя еще не стерты обе руки в кровь от того, как часто ты гладишь себя по голове, дорогой.

— Ты полезна для моего эго, я же говорил тебе.

Эва откидывается на матрас и сияет, глядя на меня; ее глаза все еще влажные, но ярко блестят.

— Очевидно, я создала монстра. Можно мне, пожалуйста, еще один из твоих фирменных рулетиков с индейкой?

— Как пожелаешь.

Когда я протягиваю его ей, она улыбается.

— Я тоже люблю этот фильм.

— И почему я не удивлен, что ты узнала цитату из «Принцессы-невесты»?

— Возможно, Супермен встретил достойного противника… — Она театрально хлопает ресницами. — В лице Супервумен.

Я смотрю на нее секунду, внезапно став настолько счастливым, что перехватывает дыхание. Затем серьезно говорю: — Но ты страдаешь от этого ужасного, неизлечимого случая офигенноинтеллектуалита. Думаю, это лишает тебя права на титул Супер.

— Хм. — Она задумчиво жует мясное ассорти. — Тогда, может быть, какой-нибудь титул попроще. Выше Среднего?

Я морщусь.

— Слишком длинно и недостаточно броско. Супергероям нужно запоминающееся имя.

— Это правда. Я читала, что Стэн Ли изначально собирался назвать Человека-паука Человеком-Липнущим-к-Стене. Звучит совсем не так эффектно.

— О боже мой. Ты знаешь, кто был креативным директором «Марвел Комикс»? Ты – мечта любого подростка.

Эва морщит нос.

— Где-то там точно есть супергеройское имя для меня, но… фу.

Я смеюсь, очарованный ею, как и всегда.

— Дай мне свою руку, милая.

Она вытягивает руку и кладет ее мне на ногу. Когда я открываю маленький пакетик со спиртовой салфеткой, она тоскливо вздыхает, а затем вытирает глаза.

Встревоженный ее реакцией, я спрашиваю: — Ты боишься иголок?

— Нет, милый, — тихо говорит она. — Не обращай на меня внимания. Я просто восхищена тобой.

— Мне надеть футболку? Я знаю, что все эти мои бугры мышц, должно быть, отвлекают.

— Единственное, что отвлекает, так это твое эго. Оно загораживает свет.

— Ты уверена, что это мое эго? А может, вот это. — Усмехнувшись, я напрягаю бицепсы.

Эва смотрит в потолок и качает головой, но я вижу, что она изо всех сил старается не улыбаться.

— Ну хорошо, безымянная супергероиня, приступим. Не дергайся, чтобы я тебя не уколол.

Я старательно протираю тыльную сторону ее ладони спиртовой салфеткой, следя за тем, чтобы ничего не пропустить. Затем готовлю катетер, бросаю быстрый взгляд на ее лицо, чтобы убедиться, что она в порядке, и ввожу иглу в вену. Установив ее, я закрепляю ее несколькими полосками белого медицинского пластыря, а затем протираю и вокруг них, просто чтобы быть уверенным, что не пропустил ни одной случайной бактерии.

Эва мечтательно моргает, глядя на меня, как будто я только что сделал что-то действительно великое.

Я заканчиваю настройку капельницы и открываю зажим, чтобы лекарство начало поступать. Затем я думаю о том, что Киллиану, должно быть, пришлось проделать в точности те же самые шаги, и моя улыбка сменяется хмурым взглядом.

— У тебя получается гораздо лучше, чем у него.

Ее тихие слова пугают меня.

— О. Теперь ты умеешь читать мысли. Как тревожно.

— Только твои.

Я искоса смотрю на нее.

— Правда? И о чем же еще я думаю?

Эва изучает мое выражение лица, а затем заявляет: — Ты испытываешь облегчение, видя, что я в порядке, злишься на Киллиана и на себя за то, что был ранен и не смог меня остановить, в чем ты ошибочно винишь себя, воспринимая это как какую-то неспособность защитить меня. Также ты борешься с легким чувством вины из-за того, что произошло в ванной, и задаешься вопросом, как тебе справиться с моей настойчивостью в том, что бы ни случилось с Димитрием, я буду в этом участвовать. И ты настолько устал, что готов свалиться замертво, но скорее убьешь себя, пока не убедишься, что я в безопасности, прежде чем позволишь себе немного отдохнуть. А еще у тебя болит нога.

Мой рот остается открытым так долго, что мне повезло, что в комнате не кружат насекомые.

— Нетрудно понять, что чувствует человек, — тихо произносит Эва, — когда его счастье для тебя важнее собственного.

Мне приходится зажмуриться и сделать глубокий вдох, чтобы не поддаться совершенно выматывающему желанию разрыдаться.

— Иди сюда, милый, — говорит Эва.

Я чувствую, как она нежно берет меня за руку, притягивая к себе, и склоняюсь для объятия.

— Осторожно с трубкой… — произношу я.

— Все в порядке. Прекрати болтать.

Я выдыхаю ей в волосы, глажу ее по спине и стараюсь не сжимать слишком сильно, хотя мне хочется обхватить ее руками так крепко, как только возможно. Она целует меня в шею и плечо – это маленькие, нежные поцелуи, такие сладкие, что могут разбить мне сердце.

Мгновение спустя Эва шепчет: — Как долго мы пробудем здесь вместе?

— Столько, сколько тебе нужно, чтобы поправиться.

— И никто нас не побеспокоит?

— Нет. Единственный человек, который знает, где мы, это Коннор. Возможно, еще Табби. Мы в безопасности.

— А если нам понадобится еда? Припасы?

Я поднимаю голову и смотрю на нее.

— Я обо всем позабочусь. Почему ты спрашиваешь?

Она застенчиво улыбается, опуская голову.

— Потому что… мы никогда… было бы просто замечательно провести немного времени наедине. Я бы с удовольствием просыпалась вместе с тобой. Смотрела бы с тобой телевизор. Ну, знаешь, обычные вещи. Мы притворимся, что мы просто два обычных человека.

Я снова сжимаю ее в объятиях, охваченный той же мощной, всепоглощающей волной эмоций, которую я почувствовал в ванной, когда мы занимались любовью. Мой голос звучит хрипло и грубо.

— Именно это мы и сделаем, милая. Мы устроим себе небольшой отпуск и отдохнем.

Она прижимается ко мне, счастливо вздыхая, и прикладывает ухо к моему бешено колотящемуся сердцу.

— Хорошо. Нам это действительно нужно.

Нужно, хотя я ничего не отвечаю. Я слишком поглощен мыслями о том, будем ли мы когда-нибудь обычными людьми, или это единственный шанс, который нам выпадет.

Потому что я знаю, Киллиан был прав, когда написал, что Димитрий перевернет каждый камень в поисках Эвы.

Я просто не знаю, как много времени пройдет, прежде чем он перевернет нужный.