ВОСЕМНАДЦАТЬ

ЭВА

Мы лежим на кровати, оглушенные и безмолвные, как две жертвы взрыва, контуженые, сломленные, брошенные умирать.

Рука Назира у меня под головой. Моя нога закинута на его. Я уютно устроилась в безопасном убежище его тела, куда он уложил меня после того, как вытер пушистым белым полотенцем и привел сюда, дрожащую, без всякой защиты, так что я чувствую себя одним огромным оголенным нервом.

Наконец я слабо произношу: — Это было…

— Невероятно. Непостижимо. Просто… вау.

Его голос звучит как у человека, который недавно открыл инопланетный мир. Как будто он впервые ступает на какую-то удивительную, далекую новую планету.

Я улыбаюсь и целую его голую грудь.

— Я хотела сказать «мокро». Это было очень мокро.

Наз склоняет голову набок и смотрит на меня из-под ресниц, его красивые карие глаза теплые и влажные, губы изгибаются в улыбке.

— Мокрее некуда, — соглашается он тихим голосом. — И, наверное, хорошо, что у нас было столько воды.

Я хмурю брови.

— Чтобы ты не раздавила меня своим колоссальным весом, Девочка-Слон.

— Ну да-а. — Я игриво толкаю его в грудь, и он ухмыляется.

— О нет. Я забыл. Время кормления уже прошло. Лучше принесу тебе арахиса, пока ты не начала грызть мебель.

Назир пытается встать, но я в знак протеста обнимаю его крепче и прижимаю к матрасу. Усмехнувшись, он целует меня в щеку, лоб, волосы и переворачивается на бок, чтобы обнять меня. Я прижимаюсь к нему и довольно вздыхаю.

— О, неужели Девочке-Слону нравится смотритель зоопарка?

Я запрокидываю голову и смотрю ему в глаза, позволяя увидеть все, что я чувствую, но при этом сохраняю невозмутимый тон.

Наз смеется, крепко прижимая меня к груди, и я чувствую, как его смех сотрясает все мое тело. Это странное щекочущее ощущение мне очень нравится.

— Я рада, что вы находите меня такой забавной, сэр.

Он убирает волосы с моего лица и целует меня в кончик носа. Мы лежим лицом друг к другу, наши головы покоятся на одной подушке, мои ступни лежат поверх его, а наше общее свечение такое яркое, что почти ослепляет.

— Только внешне, — серьезно говорит Назир, сдерживая. — У тебя очень специфическое лицо. Как называется это твое ужасное заболевание?

Я на мгновение задумываюсь.

— Офигенно… интеллектуалит?

— Понятно. Звучит пугающе. От этого есть лекарство?

— Нет. Но кое-что помогает снять симптомы.

— И что же?

— Поцелуи, — шепчу я.

Наз пытается придать себе суровый вид.

— Ого. Нужно быть очень смелым мужчиной, чтобы подвергнуть себя такому. Действительно смелым.

— Тогда отправляй сигнал для Супермена.

Когда он удивленно вскидывает бровь, я говорю: — Ну, знаешь, этот свет в ночном небе в форме летучей мыши, который посылает Готэм, когда у них проблемы.

— Полагаю, ты имеешь в виду Бэт-сигнал?

— Именно его.

Он фыркает.

— Кхм. Супермен не отвечает на вызовы Бэтмена. Это было бы непрофессионально. Не говоря уже о том, что это деморализовало бы Бэтмена, который никогда не смог бы соответствовать стандартам Супермена, если бы тот вмешался и спас положение. Разумеется.

— Разумеется, — соглашаюсь я, сохраняя невозмутимый вид, как будто мы ведем вполне разумный разговор. — Так каков сигнал Супермена? На случай, если офигенноинтеллектуалит выйдет из-под контроля и Супермену придется прийти спасать бедных жителей Готэма от ужасной опасности.

Наз задумывается на мгновение.

— Гигантская пара губ?

— Что?

— Ну знаешь, спроецированная на ночное небо.

— Э-э, нет. Это странный и нелепый сигнал для супергероев. Он вообще ни с чем не связан.

— Он связан с поцелуями! Чтобы спасти жителей от этого твоего ужасного офигенноинтеллектуалита!

— Нет. Я не стану запускать в ночное небо гигантскую пару губ, когда ты мне понадобишься. Придумай что-нибудь другое.

— Теперь речь только обо мне? А я думал, мы говорим о бедных жителях Готэма.

— Пфф. Эти люди крепкие орешки. Они сами могут о себе позаботиться. Посмотри, через что они прошли во всех этих дурацких фильмах.

Назир беззвучно смеется, плотно сжав губы; его плечи трясутся.

— У меня есть идея, — говорю я.

— Жду не дождусь.

— Микрочип.

— Как ты собираешься запустить микрочип в ночное небо? Из пушки?

— Нет, глупый! Микрочип, вроде тех, что вживляют собакам!

Наз несколько раз быстро моргает. Это выглядит комично.

— Ладно, теперь внимательно следи за мыслью, Супермен. Я знаю, что твой мозг переполнен очень важной супергеройской информацией, но освободи место для кое-чего еще. — Я делаю паузу, чтобы изучить его лицо. — Ты слушаешь?

— Мои уши буквально в нескольких сантиметрах от твоего рта, — сухо произносит он.

— Хорошо. — Я делаю глубокий вдох, не уверенная, что хочу поднимать эту тему именно сейчас, но по-настоящему подходящего времени никогда не будет, так что была не была. — Однажды, когда я лежала в больнице и мне делали МРТ, потому что Димитрий ударил меня так сильно, что зрение оставалось расплывчатым несколько недель, я подслушала разговор медсестер. Одна из них только что завела нового щенка.

У Наза перехватывает дыхание. Весь его смех стихает. Он смотрит на меня, стиснув зубы, его зрачки расширены.

— Она сказала, что собирается чипировать щенка на случай, если он когда-нибудь потеряется. У меня сложилось впечатление, что это простая процедура. Недорогая и безболезненная, но очень полезная для того, чтобы в экстренной ситуации вернуть собаку хозяину. Тот, кто найдет собаку, может просто отвести ее к любому ветеринару, и тот считает информацию с микрочипа.

Назир не шевелится, и даже не моргает.

Я откашливаюсь.

— Только микрочип, который ты вживишь мне, мог бы быть с GPS.

Он закрывает глаза и тяжело выдыхает.

— Боже.

— Прости. Я знаю, что выбрала неудачное время.

— Нет, просто… — Он открывает глаза и смотрит на меня со страдальческим выражением. — Я ненавижу абсолютно все в этой истории, включая тот факт, что микрочип – не такая уж плохая идея.

Теперь моя очередь выдыхать. Я испытываю невероятное облегчение.

— Я так рада, что это не разозлило тебя.

— Милая, я никогда не смогу злиться на тебя за то, что ты думаешь наперед. — Наз прижимает мою голову к себе, положив ее на сгиб руки, и начинает нежно массировать спину своей большой теплой ладонью.

С закрытыми глазами, вдыхая запах его кожи, я шепчу: — Значит, ты согласен, что в конце концов Димитрий поймет, что я не с Киллианом?

— К сожалению, да. Вопрос только в том, когда. Я не знаю, что задумал Киллиан, но когда он не предъявит тебя, Димитрий догадается, что игра окончена. Боже, как же я ненавижу, что тебе приходится об этом беспокоиться. Что тебе вообще приходится об этом думать.

Мне не придется об этом думать, после того как он будет мертв.

— Я знала, что, когда Киллиан сказал Димитрию, что я с ним, а не с тобой, это лишь выиграет мне немного времени.

— Нам, — твердо поправляет Наз. — Выиграет нам время.

— Но он больше не охотится за тобой…

— Даже не думай об этом, — прерывает меня Наз, напрягаясь всем телом. Когда я не отвечаю, он приподнимает мой подбородок пальцами и вглядывается в мое лицо темными, пронзительными глазами.

Я тянусь и касаюсь его драгоценного лица.

— Он всегда найдет меня, — мягко говорю я. — Так или иначе, он меня найдет. Но ты можешь быть в безопасности.

Назир приподнимается на локте и смотрит на меня сверху вниз, в его взгляде читается гнев.

— Мы команда, черт возьми. Команда. Выбрось из головы эту мысль, что ты собираешься каким-то образом исправить эту ситуацию. Я все исправлю. Это моя работа.

— Какая же мы команда, если всю работу делаешь ты?

Если бы человек мог дышать огнем, прямо сейчас из ноздрей Наза вырывались бы огненно-оранжевые клубы.

— Ты обещала мне – буквально клялась, – что ничто и никогда не разлучит нас и что ты больше никогда не будешь подвергать себя опасности ради меня. А теперь что? Что ты мне говоришь? Что ты собираешься ускользнуть, чтобы, когда Димитрий найдет тебя, меня не было рядом и я не смог помочь?

— Ну, если хочешь абсолютной честности… эта мысль приходила мне в голову.

Он ругается.

— Но да, я обещала тебе. Я не забыла.

— Ты солгала?

— Ты же знаешь, что нет. Я просто говорю… — Я вздыхаю, выбираюсь из его объятий, сажусь и свешиваю ноги с кровати. Я заканчиваю свою мысль, задумчиво глядя в пол. — Если бы кто-то убил Гитлера до того, как он уничтожил миллионы людей, мир сегодня был бы совсем другим.

Позади меня царит тишина. Она пульсирует от напряжения. Мне даже не нужно смотреть на Наза, чтобы понять, что он чувствует.

— Сталин. Пол Пот. Муссолини. Если бы кто-то из их ближайшего окружения набрался смелости свергнуть одного из этих злодеев до того, как они совершат свои злодеяния, до того, как они причинят столько страданий…

— Димитрий – не Гитлер, — резко отзывается Наз.

Я поворачиваюсь и смотрю на него через плечо.

— Пока нет.

Он сверлит меня взглядом, его глаза сверкают.

— Я обучен обращению с оружием. Поисково-спасательным операциям. Слежке и самообороне. У меня за плечами годы службы в армии, в полиции и работы телохранителем. — Он делает паузу. — А чему, напомни, обучали тебя?

— Балету, — спокойно отвечаю я, выдерживая его взгляд. — И удовлетворению извращенных потребностей чудовища.

Назир садится, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Это защитная поза, и мне больно на это смотреть, потому что я знаю, что мои слова его задели. Я знаю, что он пытается не думать обо всех ужасах, которые я пережила из-за Димитрия, но у него это плохо получается.

Уже мягче я добавляю: — Он заметит, что ты приближаешься. Он готов ко всему. Кроме меня. Я единственная, с кем он теряет контроль. Я – его зависимость, от которой он не может избавиться. У него были сотни девушек, которых он бросал. Может, тысячи. Но меня он не отпускал семь лет. Я всегда была рядом, на ужинах, встречах и каждое воскресенье в церкви. Я его любимица. По-сво́ему, по-больному, я ему нужна. Ему нужно то, что даю ему я. Ему нужна моя боль.

— А мне нужно, чтобы ты была в безопасности! — рявкает Наз.

— Пока Димитрий жив, я никогда не буду в безопасности.

Он вскакивает с кровати и начинает расхаживать по комнате, обнаженный и взъерошенный, мужественный и великолепный, настолько великолепный, что кажется ходячим произведением искусства.

— Ты не в ответе за то, что нужно Киллиану от Димитрия, и не должна беспокоиться ни о чем, кроме своего выздоровления. Сейчас тебе нужно только одно – поправиться!

Я делаю глубокий вдох, прежде чем заговорить, потому что сейчас будет больно.

От правды всегда больно.

— Я говорю это с любовью, Наз, потому что знаю, у тебя только добрые намерения. Но тебе нужно перестать указывать мне, что делать. Однажды ты сказал мне, что моя жизнь – это моя жизнь, и ты был прав. Уважай то, что я говорю, даже если тебе это не нравится. Я больше не позволю обращаться с собой как с чьей-то собственностью.

Он замирает на месте с потрясенным выражением лица.

— Я не… я бы никогда…

— Я знаю, милый, — бормочу я, ненавидя себя за то, что вызвала у него этот взгляд. — Но просто допусти мысль, что я гораздо сильнее, чем ты думаешь.

Его голос дрожит от волнения.

— Я знаю, что ты сильная. Просто я чертовски сильно тебя люблю и не могу спокойно относиться к тому, что ты подвергаешь себя опасности.

— Я не прошу тебя быть беспечным. Я прошу тебя выслушать меня и признать, что я могу быть права, даже если тебе не нравится то, что я говорю. Если мы действительно команда… мы должны вместе позаботиться о Димитрии.

Мы смотрим друг на друга, и кровать между нами кажется тысячекилометровым пространством. Я вижу, как он борется с собой, чтобы не подойти ко мне, как его ранят и унижают мои слова.

И я понимаю, что зашла в этом разговоре так далеко, как только могла. На данный момент.

Я встаю, иду к нему и молча прижимаюсь к его груди. Назир обнимает меня так крепко, что мне больно. Его дыхание прерывистое. Его щека горячая и шершавая.

Уткнувшись ему в грудь, я говорю: — Ты сказал «больше никаких извинений», но ты заслуживаешь еще одного. Прости, что расстроила тебя. Я уважаю твои чувства и твою потребность защищать меня. И тебя самого. Как мужчину, как специалиста в своем деле и как умного человека в целом. Я так благодарна, что ты на моей стороне.

Я поднимаю голову и смотрю ему в глаза.

— Благодаря тебе моя жалкая жизнь обрела смысл.

Наз целует меня, страстно и отчаянно, а затем поднимает на руки. Он обходит кровать, укладывает меня на матрас и укрывает одеялом. Наклонившись, чтобы снова поцеловать меня, он грубо говорит: — Я принесу тебе еды. Оставайся здесь и отдыхай, пока я не вернусь. Я не хочу показаться властным засранцем, но я тебя накормлю, а потом мы ляжем спать и оставим этот разговор до тех пор, пока мне не захочется рвать на себе волосы и поджигать здание. Хорошо?

Я киваю, сжимая его запястья и улыбаясь.

Он встает и смотрит на меня сверху вниз потемневшими глазами. Затем качает головой, вздыхает и, хромая сильнее обычного, идет в ванную за одеждой, которую бросил там. Я смотрю, как он натягивает брюки, проводит руками по волосам и тяжело вздыхает.

А затем уходит, тихо прикрыв за собой дверь спальни…