ВОСЕМЬ

ЭВА

Некоторое время спустя меня будит громоподобный стук.

— Выходи, — приказывает Киллиан через дверь, закончив колотить по ней кулаком.

Голос у него спокойный. Это может означать либо то, что он принес то, о чем я просила, и мы собираемся поговорить, либо то, что он стоит там с мачете и скоро моя голова будет отделена от тела.

— Дай мне минуту.

Я поднимаю голову, морщась от боли в шее и ломоты в теле. Медленно вылезаю из ванны, потягиваюсь, вытягивая руки к потолку, и слышу, как хрустят позвонки. Все мои мышцы протестуют. Я не смотрю на себя в зеркало – я не такая уж мазохистка, – но несколько мгновений мысленно собираюсь с силами и проверяю, плотно ли завязано полотенце на груди. Я понятия не имею, куда делись желтое и белое платья, которые были на мне, когда я поднималась на борт, но это единственное, что у меня есть, так что сойдет и оно.

Я открываю дверь и обнаруживаю Киллиана, стоящего прямо за ней. Я вздрагиваю от неожиданности, что он так близко, и отступаю на шаг.

— Привет.

Его приятное выражение лица и радушный тон тут же вызывают у меня подозрения.

— Привет.

Он тратит секунду на то, чтобы осмотреть меня. Могу только представить, как жутко я сейчас выгляжу, но он никак не реагирует, разве что слегка прищуривается.

— Ты спала на полу?

— В ванне.

— В ванне, — медленно повторят Киллиан.

Я пожимаю плечом.

— Мне показалось это правильным решением. Ты собираешься выбросить меня за борт?

Едва заметная улыбка приподнимает уголки его губ, но тут же исчезает.

— У тебя нет таланта к светским беседам. Это необычно для женщины.

От его слов у меня в груди все сжимается от внезапной острой тоски по Назу. Он говорил мне то же самое несколько раз, с любовью подшучивая над тем, что я совершенно не умею поддерживать светскую беседу и резко меняю тему разговора. Эти два случайных аспекта моей личности он находил очаровательными.

Наз. Боже, как же я скучаю по тебе.

Я опускаю взгляд на свои ноги и облизываю губы.

— В моей жизни не было ситуаций, когда нужно было поддерживать светскую беседу. Или когда это поощрялось.

После напряженной паузы Киллиан говорит: — В моей тоже.

Я поднимаю глаза. Он смотрит на меня с новым выражением лица – пронзительным, сосредоточенным, его карие глаза почти светятся от напряжения. Это действует мне на нервы.

— Что тебе нужно от Димитрия, ради чего ты меня похитил?

Теперь он по-настоящему улыбается, и его улыбка озаряет все лицо, обнажая ямочку на щеке и ровные белые зубы. В каком бы аду он ни побывал, у них явно были хорошие стоматологи.

Но эта ямочка чертовски отвлекает. На таком безжалостном лице, со всеми его резкими чертами и прямыми линиями, она придает ему мягкость, которая кажется совершенно неуместной, но именно поэтому притягивает.

— На кровати для тебя есть чистая одежда. Поднимайся на главную палубу, когда оденешься, и мы поеди́м.

— Значит, ты не выбросишь меня за борт. Рада это слышать.

— Пока нет.

Когда я хмурюсь, ямочка на его щеке вспыхивает, словно подмигивая мне. Меня это так раздражает, что следующие слова звучат с изрядной долей язвительности.

— А как же антибиотики? — сухо спрашиваю я.

— Ты думала, на борту есть аптека?

— Я думала, может быть, здесь есть маленькая аптечка, или, может, у кого-то из экипажа… неважно.

Выражение лица Киллиана становится хитрым, и это вызывает у меня еще больше подозрений, чем когда оно было спокойным. Ой, кого я обманываю? Любое его выражение лица вызывает у меня подозрения. Мутный ублюдок!

Затем он достает из заднего кармана джинсов маленькую белую бутылочку и поднимает ее. Он встряхивает ее, и содержимое гремит. На этикетке есть желтая пометка, которая говорит о том, что это не аспирин.

Когда я встречаюсь с ним взглядом, он смотрит на меня самодовольно, как человек, которому нравится удивлять.

— Ого. Если бы ты был еще больше доволен собой, нам пришлось бы позвать священника, чтобы ты и твое эго поженились. Откуда это у тебя?

— От капитана.

— О. Надо будет его поблагодарить.

— Хорошая мысль, но ты не сможешь.

Я настороженно смотрю на него.

— Почему?

— Я свернул ему шею.

Я цепенею от ужаса и смотрю на Киллиана широко раскрытыми глазами. Он вежливо улыбается, отворачивается и бросает через плечо: — Увидимся на палубе.

На кровати меня ждет еще одно повседневное платье, на этот раз прекрасного нежно-розового цвета с узором из белых пальмовых листьев. У него рукава-крылышки и глубокий вырез, и оно сидит так же идеально, как и желтое. К нему прилагается легкий жакет из белого льна с необработанным краем, который доходит мне как раз до бедра и выглядит модно и мило. Трусики из простого белого хлопка. Бюстгальтера нет. Кожаные мокасины коричневого цвета на размер больше.

Неужели кто-то погиб из-за этого наряда?

Я содрогаюсь при мысли о том, сколько женщин могло быть в экипаже до того, как «Серебряная Тень» отплыла из Нью-Йорка. Если Киллиан убил капитана из-за пары таблеток, этот человек способен абсолютно на все.

Или капитан встретил свою смерть еще до сегодняшнего дня? А может, Киллиан просто лгал? Я не знаю, но точно знаю, что мне нужно быть с ним предельно осторожной. Этот человек слишком непредсказуем.

Я медленно поднимаюсь по лестнице, чувствуя тяжесть во всем теле. Подозреваю, что я подхватила какую-то инфекцию, возможно, заразилась чем-то еще в больнице и усугубила это своим купанием в океане. Меня ломает, знобит, а головная боль пульсирует в такт каждому удару сердца.

Дойдя до верхней площадки лестницы, я останавливаюсь и прислушиваюсь. Я никого не вижу, но откуда-то неподалеку, за закрытой дверью или, возможно, через открытый иллюминатор, доносится приглушенный разговор. Я улавливаю лишь обрывки фраз, отдельные слова, но, похоже, у кого-то возникли проблемы с деньгами. Что-то связанное с тем, что его счета опустошены, а деньги таинственным образом переведены на неизвестные счета.

По французскому акценту я понимаю, что один из говорящих – Рафаэль.

— Табби, — шепчу я, чувствуя, как кровь стынет в жилах от волнения.

Это должна быть она. Она проделала то же самое с Димитрием. Взломала его банковские счета и обнулила их, используя все магические знания, которыми обладает ее гениальный мозг.

Меня словно бьет молнией: они знают, где я.

Если Табби разобралась с деньгами Рафаэля, значит, она знает, что я на этом корабле. Наз знает, что я на этом корабле.

И он придет за мной.

Мысли разлетаются во все стороны, как картечь из дробовика. Сердцебиение учащается до такой степени, что у меня перехватывает дыхание. Эмоции захлестывают. Надежда, эйфория, ужас и отчаяние борются за господство, и я застываю в смятении, не зная, куда податься.

Может быть, я ошибаюсь. Может быть, это просто предчувствие, вызванное какой-то болезнью. Может быть, я делаю поспешные выводы и это просто совпадение… но, черт возьми, мне кажется, что я права.

Один мигающий предупреждающий сигнал подчеркивает весь этот хаос – то, что в полубессознательном состоянии ускользнуло от моего внимания. Если я не вернусь к Димитрию, если Наз спасет меня с этого корабля до того, как Киллиан и Димитрий договорятся о том, чего хочет Киллиан, это будет катастрофа.

Независимо от причины, даже если я буду мертва, если я не вернусь к Димитрию, он убьет Наза.

Может быть, не на этой неделе. Может быть, не на следующей и даже не в следующем месяце. Но рано или поздно он найдет способ избавиться от него, обрушить кару на голову Наза и покончить с ним самым жестоким из возможных способов.

Что бы ни случилось, Димитрий всегда держит слово. Именно поэтому я знала, что он сохранит жизнь моей матери, если я выполню его извращенные требования. Именно поэтому он заслужил такое уважение всех своих подчиненных. Даже его враги знают, что Димитрий Иванов – каким бы злобным психопатом он ни был – делает все, что обещает.

Всегда.

Я не могу допустить, чтобы Наз меня нашел, иначе он покойник.

Дверь в коридоре за медиазалом открывается, и я поворачиваюсь в ту сторону, откуда выходят Рафаэль и Киллиан. Взгляд Киллиана становится пронзительным, как только он замечает меня, словно он может читать мои мысли. Я отворачиваюсь, отчаянно пытаясь взять себя в руки и придумать план.

— А, вот и вы! Как прекрасно вы выглядите в этом платье, мисс.

Рафаэль кажется удивительно радостным, видя меня. Он, вероятно, думал, что Киллиан расчленил меня и выбросил по кускам в океан.

— Здравствуйте, Рафаэль.

Заламывая руки, он приближается ко мне с едва сдерживаемой истерикой на лице.

— Как вы себя чувствуете? Жар еще есть?

Я бросаю на Киллиана взгляд, но тут же отворачиваюсь, встретившись с ним глазами. Мне всегда было трудно смотреть ему в глаза, но сейчас в них появилось что-то новое, помимо расчетливости и жесткости. Что-то еще более странное, чем облегчение Рафаэля от того, что я все еще жива.

Что бы это ни было, оно вызывает глубокое беспокойство. Даже большее, чем эта нелепая ямочка на его щеке.

— Я в порядке, Рафаэль. Спасибо.

Он останавливается передо мной, хмурит брови, глядя на меня, а затем берет меня за руки.

— С волосами все в порядке, дорогая, — говорит он, нежно сжимая мои руки.

— О. В таком случае я не просто в порядке, я прекрасна. Я великолепна. Я просто блистательна.

От моего сухого, как кость, тона его лицо вытягивается. Он тихо вздыхает.

— Да, я вас понимаю, — грустно говорит Рафаэль. — И я хочу, чтобы вы знали, что мне очень, очень жаль, что все так вышло…

Рука Киллиана так быстро сжимается на горле Рафаэля, что я едва успеваю это заметить. Все происходит как в тумане, а потом Рафаэль хватается за шею и начинает издавать жуткие сдавленные звуки, пока Киллиан ломает ему трахею.

Инстинктивно я бросаюсь в бой.

— Стой! Киллиан, прекрати! — Я изо всех сил толкаю его в грудь, но он лишь резко оборачивается и смотрит на меня, в то время как Рафаэль бьется в конвульсиях и задыхается, его лицо краснеет, а колени подгибаются.

— Отойди.

Киллиан даже не выглядит напряженным. Его голос ровный, выражение лица спокойное, но взгляд, которым он смотрит на меня, обжигает.

Лицо Рафаэля багровеет. Он падает на колени, но Киллиан не отпускает его. Слюна стекает с его губ, которые беззвучно шевелятся, пока он хватает ртом воздух, вцепившись обеими руками в руку Киллиана.

Кажется, я вот-вот увижу, как он умрет, прямо здесь, у меня на глазах.

Сердце бешено колотится. Я подхожу ближе и смотрю Киллиану в глаза.

— Отпусти его немедленно!

В его глазах вспыхивает что-то дикое. Что-то необузданное, звериное, как будто он уже не человек. Это пугает, в основном потому, что я уже видела такое раньше.

К сожалению, когда вы имеете дело с животным, приходится взывать к его животным инстинктам.

Я кладу раскрытую ладонь на грудь Киллиана и понижаю голос.

— Пожалуйста. Если ты его отпустишь, я…

Киллиан так резко отпускает Рафаэля, что я ахаю. Он падает на пол, его скручивает приступ кашля, он сворачивается в клубок и хватается за шею.

А затем я больше не обращаю внимания на Рафаэля, потому что Киллиан хватает меня за плечи, грубо прижимает к себе и наклоняется так, что его лицо оказывается совсем рядом с моим.

— Что ты сделаешь?

Его голос снова звучит как скрежет наждачной бумаги. Он смотрит на меня не мигая, его челюсть тверда, как гранит.

Осторожно, Эва. Осторожно.

— Буду вести себя хорошо, — произношу я. — Обещаю, что буду вести себя хорошо.

Когда его взгляд опускается на мои губы, я перестаю дышать. Напряжение нарастает, пока не становится невыносимым, но затем Киллиан снова поднимает на меня свой обжигающий взгляд.

Его пальцы впиваются в мою кожу, он наклоняется и шепчет мне на ухо.

— Тебе придется сделать нечто большее, чем просто «вести себя хорошо».

Я слышу намек в его голосе, и все внутри меня восстает против этого. Мне нужно немного прийти в себя, чтобы не накричать на него.

— Я просто еще раз напоминаю тебе, что ты говорил, будто изнасилование – это ниже твоего достоинства.

Его теплое и нежное дыхание касается моей шеи, когда он отвечает: — Это не изнасилование, если ты сама предлагаешь.

— Я не предлагаю!

Я пытаюсь отстраниться, но он впивается в меня слишком крепко. Так крепко, что моя грудь прижимается к его груди, а жар его тела обжигает меня даже через одежду.

Рафаэль хрипит, лежа на полу.

— Прекрати, варвар! Оставь ее в покое!

Киллиан и я застыли в безмолвном объятии, в этой тихой борьбе притяжения и отталкивания: моя голова повернута вбок, его щека прижата к моей шее, щетина грубо царапает кожу. Мои ладони распластаны на твердых, как железо, грудных мышцах. От него пахнет мылом, дымом и кожей, с легким оттенком мускусного мужского запаха.

Он нарочито громко говорит мне на ухо: — Если ты еще раз ослушаешься меня, или каким-то образом попытаешься помешать моим приказам или решениям, или выкинешь еще какую-нибудь глупость вроде прыжка за борт, я воткну нож в грудь Рафаэля. На самом деле, если ты сделаешь хоть что-то, что мне не понравится, я воткну нож в грудь Рафаэля.

Киллиан слегка отстраняется, чтобы мы оказались лицом к лицу, и я вижу, насколько он серьезен. Это не просто угроза, чтобы проверить, послушаюсь ли я. Он говорит серьезно.

Затем он улыбается.

— Раз уж тебе так нравится играть в героя.

Эта ямочка снова мелькает, насмехаясь надо мной, словно выставленный средний палец прямо на его лице.

На этот раз, когда я пытаюсь вырваться, Киллиан позволяет это. Он со скучающим видом отпускает меня и бросает недовольный взгляд на Рафаэля, который все еще жалобно хрипит, лежа на полу.

— Вставай.

Я помогаю Рафаэлю подняться. Это непросто, потому что он еле держится на ногах, как новорожденный жираф, спотыкается и цепляется за меня. Кажется, он вот-вот расплачется.

— С вами все в порядке, Рафаэль, — твердо говорю я, пытаясь поддержать его. — Раз вы все еще можете дышать, значит, трахея не повреждена. Останутся синяки, но вы будете в порядке. Понимаете?

Он смотрит на меня большими голубыми глазами, полными слез.

— Я не знаю, что хуже, — хрипло шепчет он, шмыгая носом. — Моя бедная поврежденная трахея или тот факт, что вы по собственному опыту знаете: если я все еще могу дышать, значит, трахея не повреждена.

Я мрачно усмехаюсь.

— Я ходячая энциклопедия, когда дело касается всевозможных травм человеческого тела. Вот, обопритесь на меня. Давайте я помогу вам дойти до стула. — Затем по-французски я говорю ему, чтобы он не волновался, потому что я не позволю Киллиану больше его пальцем тронуть.

Он так потрясен тем, что я говорю на его языке, что едва не падает на пол.

Все так же по-французски я произношу: — Я говорю на русском, английском, французском и немецком. Немного понимаю корейский, но недостаточно, чтобы вести беседу. Только чтобы знать, когда проходят переговоры о поставке оружия.

— Поздравляю с твоими лингвистическими талантами, — громко говорит Киллиан, — но ты здесь не единственная, кто говорит по-французски.

Рафаэль едва слышно шепчет: — Schwanz.

Это немецкое слово, означающее «член». И оно произнесено с такой свирепой ненавистью, что подает мне идею.

Как можно тише и быстрее я спрашиваю Рафаэля по-немецки, не может ли он достать мне телефон.

Но прежде чем я успеваю проверить его преданность или степень страха перед Киллианом, меня хватают за шиворот и оттаскивают в сторону, а Рафаэль, тяжело дыша, падает в кресло, к которому я его подвела.

— Что ты ему сказала?

Одной рукой Киллиан обхватывает меня за шею. Другой сжимает мое горло. Он нависает надо мной, возвышаясь на два с лишним метра, и смотрит на меня убийственным взглядом.

Я плохо умею врать. Мои эмоции всегда отражаются на лице, а голос выдает правду, повышая тон и дрожа от чувства вины. А учитывая, что я верю в угрозу Киллиана всадить нож в грудь Рафаэля, выбор у меня невелик. Поэтому я просто говорю ему правду.

— Я спросила, не может ли он достать мне телефон.

Киллиан, похоже, удивлен моей откровенностью. Он на мгновение замирает, словно не зная, как поступить.

— Чтобы ты могла позвонить этому своему Назу?

— Нет. Чтобы я могла позвонить Димитрию.

Мой ответ его злит. Он притягивает меня к себе, его рука все крепче сжимает мое горло. Я не сопротивляюсь, потому что думаю, что это только усугубит ситуацию, но мне приходится взять себя в руки и схватить его за запястья. Они толстые, как древесные ветви, мускулистые и твердые, как железо.

— Ты говорила, что ненавидишь Димитрия.

Мой голос срывается от давления на гортань.

— Да. Но если я не вернусь к нему в ближайшее время, он убьет Наза. Я должна дать ему понять, что в том, что я не вернусь, нет вины Назира.

На лице Киллиана читается крайнее изумление. Он смотрит на меня, изучая выражение моего лица, его взгляд мечется по нему. Его хватка ослабевает, но он не отпускает меня. Напротив, притягивает меня к себе, так что мы едва не касаемся друг друга. Наконец в его глазах появляется понимание.

— Ты сделаешь все, чтобы защитить его, не так ли?

— Да.

— Даже рискнешь навлечь на себя мой гнев и вернешься к человеку, которого, по твоим словам, ненавидишь.

— Я сделаю все, даже пожертвую своей жизнью.

— Это патология.

— Это любовь.

Киллиан совершенно забыл о существовании Рафаэля. Он сосредоточенно смотрит на меня, сдвинув брови и не моргая. Приглушенным, непривычным голосом он говорит: — Ты все время повторяешь это слово. Любовь. Как будто это что-то настоящее.

Мне становится легче дышать, потому что его хватка на горле ослабла до такой степени, что он просто держит руки на моей шее спереди и сзади. Теперь его прикосновение нежное, мягкое, как ласки возлюбленного.

— Это единственное, что имеет значение, — с жаром отвечаю я, глядя ему в глаза. — Это единственное настоящее, что вообще существует.

По его рукам пробегает легкая дрожь, словно электрический разряд. В глубине его карих глаз мерцает что-то, древний, неумолимый пафос, рвущийся наружу.

— Покажи мне.

Я моргаю.

— Эм. Что?

Его взгляд опускается на мои губы. Выражение лица меняется. Оно как-то смягчается, но в то же время наполняется чувством, которое не совсем похоже на желание. Это больше похоже на…

Острую тоску.

— Я сказал, покажи мне. Я хочу, чтобы ты поцеловала меня так, как целовала бы его.

У меня сбивается сердцебиение. Внезапно я не могу вздохнуть.

— Или Рафаэль пострадает, — добавляет Киллиан, все так же пристально глядя на мои губы.

У меня сводит живот. Под мышками становится влажно. Пульс учащается, как у ракеты, и у меня начинают дрожать колени. Я не могу этого сделать. Ни за что на свете я не стану целовать этого человека. Этого грубияна. Я лучше поцелую акулу. Но Рафаэль – он причинит Рафаэлю боль. Я не могу этого допустить, я должна…

— Решай, — командует хриплы шепотом Киллиан.

Боже, если ты меня слышишь, я знаю, что проклята, но сейчас мне бы очень не помешало чудо. Пожалуйста, убей Киллиана. Идеально было бы устроить ему обширный инсульт.

Киллиан уже громче повторяет: — Решай. — И бросает мрачный взгляд на Рафаэля.

Я приподнимаюсь на цыпочки и быстро целую Киллиана в губы.

Когда я отстраняюсь, он смотрит на меня. Затем пожимает плечами, убирает руки с моей шеи, подходит к Рафаэлю, хватает его за горло и поднимает другую руку над головой, сжав кулак. Рафаэль вскрикивает и съеживается.

— Нет!

Мое вмешательство его не смущает. Он просто смотрит на меня с невозмутимым видом. Затем достает из заднего кармана складной нож, открывает его привычным движением руки, и Рафаэль издает еще один крик ужаса, на этот раз еще более пронзительный.

Я вскидываю руки.

— Стой!

Взгляд Киллиана невыразительный, почти скучающий.

— Это не переговоры.

Этот человек действует мне на нервы. Я расправляю плечи, делаю несколько шагов навстречу, беру его небритое лицо в ладони и целую.

Целую по-настоящему, с языком, вкладывая в поцелуй всю душу, прижимаюсь к нему всем телом, заставляя себя вспомнить все поцелуи, которыми мы с Назом когда-либо обменивались. Я представляю, как его сильные руки обхватывают меня за спину и прижимают к груди, как его сердце бьется у меня под грудью, как его горячий рот и удивительно мягкие губы касаются моих, как из его горла вырывается низкий страстный стон.

Я полностью отдаюсь этому чувству, в глубине души понимая, что это только ради Рафаэля и что это ужасная, ужасная ошибка.

Потому что Киллиан отвечает на мой поцелуй с отчаянием человека, пытающегося спастись от гибели в водной пучине.

В его поцелуях и объятиях – неизведанная страсть, какая-то ненасытная тьма, которой нет конца. В его поцелуе – черный, бездонный голод, который может поглотить все на своем пути или сжечь дотла, как неконтролируемый лесной пожар.

Он целует меня так жадно, что я выгибаюсь в пояснице, цепляюсь за его плечи и прерывисто дышу через нос, пока он яростно терзает мой рот.

Наконец, спустя, кажется, целую вечность, он отрывается от моих губ, прерывисто дыша, его грудь тяжело вздымается. Мы стоим, застыв, не в силах пошевелиться, молча глядя друг другу в глаза.

Киллиан медленно моргает, его веки опускаются и поднимаются, зрачки расширены, как будто он под кайфом. Дрожащим голосом он выдыхает: — Спасибо.

Затем он отталкивает меня в сторону, поднимает с пола нож, подходит к Рафаэлю, сидящему в кресле, и вонзает лезвие ему в грудь.