СЕМЬ
ЭВА
— Ты с ума сошел? Ты хоть представляешь, что Димитрий сделает, когда увидит, что ты с ней сотворил?
— Да. Он даст мне то, чего я хочу.
— Он перережет нам обоим глотки, вот что он сделает! Все эти синяки! И волосы! Mon dieu5, как ты мог?
— Волосы она остригла сама.
— И губу себе сама разбила? Сама била себя по лицу?
— Нет. Это сделал я.
— Зачем? Ты же говорил, что только напугаешь ее!
— Ее не запугать угрозами. Мне нужно было показать, что я не шучу, чтобы с ней было проще справиться.
— Как она и сказала!
— Да. Она умнее, чем я думал. — Короткая пауза. — И гораздо красивее.
Голоса звучат невнятно. Оба мужские, один высокий, на грани истерики, другой низкий и сдержанный. Они доносятся откуда-то издалека, заглушаемые гулом двигателей корабля. Я пытаюсь поднять голову, но не могу. Веки такие тяжелые, что я едва могу их приоткрыть.
Мое тело пылает. Я в огне. Я сгораю заживо.
Я не хочу сгорать заживо.
Истеричный голос произносит: — Что это был за звук?
— Не знаю. Оставайся здесь. И тебе уже хватит шампанского.
Шелест шагов по половицам. Скрип дверных петель, в лицо веет свежим воздухом, и шаги затихают.
Когда я чувствую чью-то руку на своем лбу, я с облегчением вздыхаю. Как же прохладно. Если бы мне было так же прохладно везде. Моя кожа охвачена пламенем. Меня крутят на вертеле над раскаленными углями, как молочного поросенка.
— Черт, — бормочет голос. Низкий, сдержанный. Тот, что принадлежит прохладной, успокаивающей руке.
Я беспокойно двигаю ногами под одеялом – постель, я лежу в постели – стараясь хоть как-то защититься от огня. Я пытаюсь заговорить, попросить воды, но язык не слушается, и я не могу вымолвить ни слова. С моих губ снова срывается лишь слабый стон.
Рука убирается. Снова раздаются шаги, они быстро приближаются и уходят направо от меня. Звук льющейся воды – это пытка. Снова шаги, затем матрас слева от меня прогибается под тяжестью. Большая рука скользит под мою голову и поддерживает ее. Что-то прижимают к моим губам.
— Открой рот.
Я повинуюсь чисто инстинктивно и вознаграждена тем, что восхитительно холодная жидкость стекает по моему пересохшему языку. Я пью и глотаю, пью и глотаю, пока не чувствую, что больше не могу, и отворачиваюсь.
Большая рука, поддерживающая мою голову, мягко укладывает ее обратно на подушку.
— Жарко, — шепчу я, слушая, каким слабым стал мой голос. И каким хриплым.
Мгновение ничего не происходит. А потом удушающая тяжесть, давившая на меня, исчезает. Холодный воздух обволакивает мою разгоряченную кожу. Я вздыхаю с облегчением. По телу пробегает дрожь, похожая на наслаждение.
— Боже, — бормочет голос.
Теперь он звучит не так уверенно.
Значит, мне это снится или мерещится. Не знаю, что именно, но ощущения очень реальные. Я бегу по густому лесу в сумерках, под ногами хрустят сухие листья, сердце бешено колотится, меня преследует ужас. Нет, меня преследует кто-то. Кто-то, кто хочет причинить мне боль. Он тянется ко мне когтистыми руками. Он почти схватил меня – почти…
Наз! Помоги мне! Где ты?
— Тшш. Тише, bhrèagha6. Все хорошо. У тебя жар.
Теперь голос звучит почти нежно. Рука возвращается, прохладная и успокаивающая, и легко касается моего лба.
Я хочу, чтобы эта прохлада была на всей моей коже. Мне нужна эта успокаивающая прохлада повсюду.
По руке пробегает едва заметная дрожь.
— Хватит извиваться, или я снова накрою тебя одеялом.
Мягкость в голосе сменяется напряжением. Слова произносятся сквозь стиснутые зубы.
Я издаю невнятный умоляющий звук. Мне нужно выбраться из этого костра, который меня пожирает. Мне нужно спастись, иначе я умру.
Рука снова исчезает, но быстро возвращается, и на этот раз она принесла мне подарок.
Что-то холодное и влажное прижимается к моей разгоряченной шее. Полотенце? Мочалка? Мне все равно. Что бы это ни было, это просто рай.
Холодная ткань скользит вниз по моей левой руке. Жар испаряется вслед за ней. Я издаю тихие звуки, означающие «да, пожалуйста, еще», и снова вздрагиваю, когда ткань скользит по моим ребрам. Она повторяет изгиб моей талии, очерчивает выступающую тазовую кость, скользит по бедру.
Я лежу неподвижно, чувствуя, как по коже бегут мурашки. Тупой, монотонный гул корабельных двигателей почти заглушает прерывистое дыхание рядом со мной.
Потом все погружается во тьму, и я засыпаю.
Когда я снова открываю глаза, освещение меняется. Наступают сумерки, и всё вокруг окрашивается в лиловые и серые тона. Какое-то время я лежу неподвижно, с тяжелыми веками и затекшими конечностями, просто дышу в сгущающемся мраке. Меня убаюкивает легкое покачивание корабля. В комнате тихо и спокойно. Мой разум вяло перебирает мысли, лениво перескакивая с одной на другую, не в силах зацепиться ни за одну из них.
По крайней мере, я больше не горю. Мне тепло, но не так, чтобы было некомфортно. Должно быть, я вспотела, потому что подушка под моей головой и простыни под моим обнаженным телом влажные.
Мое сердце замирает. Я обнажена.
Почему я обнажена?
Я сажусь так быстро, что комната начинает кружиться. Приходится закрыть глаза и несколько раз медленно вдохнуть, чтобы прийти в себя. Когда головокружение проходит, я смотрю на себя. Бедра, живот и грудь обнажены. У моих ног на полу валяется скомканная голубая мочалка.
Мой желудок скручивает. Я отчаянно роюсь в памяти в поисках подсказки о том, что произошло, но последнее, что я помню – это как Киллиан держит меня за плечи и требует снять мокрое платье.
В ужасе я закрываю рот рукой.
О боже.
Нет.
Я, пошатываясь, иду в ванную, включаю свет и вздрагиваю, увидев свое отражение в зеркале. Я похожа на смерть. Бледная, с пятнами, синяками и отеками, с темными кругами под глазами. Пульс учащенный, но слабый, голова кружится. Я узнаю признаки обезвоживания, подставляю голову под струю воды и пью, пока не напьюсь.
Затем я принимаю обжигающе горячий душ и трусь мочалкой до тех пор, пока кожа не начинает саднить.
Я не буду об этом думать. Что бы он ни сделал, я не буду об этом думать – пока у меня в руках не окажется оружие.
Когда я выхожу из ванной, завернувшись в полотенце, Киллиан сидит в кресле у стола.
Я замираю, мой желудок сжимается в комок. Он ничего не делает, просто сидит и смотрит на меня непроницаемым взглядом. После долгой паузы у меня наконец получается произнести: — Ты говорил, что изнасилование ниже твоего достоинства.
— Говорил.
— И тем не менее…
Киллиан выгибает темную бровь.
— И тем не менее что?
Хотя у меня едва хватает сил стоять, мой голос дрожит от ярости.
— Не заставляй меня произносить это вслух.
Он склоняет голову, позволяя взгляду скользнуть вверх и вниз по моей фигуре, бесстыдно интимно, а затем встречается со мной глазами.
— Если бы я взял тебя, — тихо говорит он, — ты бы это поняла.
Мои щеки горят. Ноги дрожат, поэтому я подхожу к кровати и сажусь на край, пытаясь выровнять дыхание, пока Киллиан смотрит на меня своими темными, непроницаемыми глазами.
— Кто такой Наз?
Я резко поворачиваю голову и в шоке смотрю на него.
— Что?
— Наз. Кто он такой?
Несмотря на то, что я выпила много воды, во рту пересохло. Я сглатываю, мои ладони становятся влажными, и я отвожу взгляд.
— Я не понимаю, о чем ты говоришь.
Киллиан медленно постукивает длинными пальцами по подлокотнику кресла.
— Правда? Как интересно. Потому что ты выкрикивала его имя. Несколько раз.
Я борюсь с сильным желанием перекреститься.
— Я не знаю никого по имени Наз.
Постукивание прекращается.
— Посмотри на меня.
Когда я перевожу на него взгляд, он наклоняется вперед, ставит локти на колени и пронзает меня холодными глазами.
— Если ты еще раз мне солжешь, я тебя накажу. И на этот раз я не буду сдерживаться.
Пораженная, я выдавливаю из себя надломленный смешок.
— Сдерживаться?
— Да, — говорит Киллиан, удерживая мой взгляд. — Выбор за тобой. А теперь рассказывай.
Я хочу быть смелой. Боже, как же мне хочется быть такой дерзкой и устрашающей, чтобы он отступил и оставил меня в покое, но на глаза наворачиваются слезы, и я так чертовски устала, измотана и, честно говоря, подавлена, что у меня совсем не осталось смелости.
Поэтому я говорю ему правду. Я даже не пытаюсь скрыть эмоции в голосе.
— Наз… — Я делаю судорожный вдох. — Самый добрый и самый благородный мужчина из всех, кого я когда-либо встречала.
— Благородный.
Киллиан повторяет это слово, презрительно поджав губы, как будто оно у него вызывает отвращение. Эта усмешка придает мне сил. Я выпрямляюсь и вздергиваю подбородок. Этот подонок не смеет говорить гадости о Назире в моем присутствии, чего бы мне это ни стоило.
— Да, благородный, — с жаром говорю я. — Тебе, вероятно, незнакомо это слово, но по сути оно означает полную противоположность тому, что ты собой представляешь.
Он с легким неодобрением смотрит на меня, словно я глупая девчонка с дурацкими идеями в голове.
— Благородство – это не что иное, как нарциссизм, нарядившийся для выхода в свет. Так говорят о людях, которым слишком важно, что о них думают другие.
За этим заявлением стоит усталость от всей его жизни. Его слова окрашены океаном тьмы и страданий, но я отказываюсь проявлять к этому интерес.
— Довольно красноречиво для хладнокровного ублюдка, избивающего женщин. Даже если это неправда.
— Оскорблять меня не в твоих интересах, Эвелина.
От того собственнического тона, с которым Киллиан произносит мое имя, по спине бегут мурашки, но я сижу и притворяюсь, что мне все равно, отчаянно ожидая момента, когда он уйдет и я снова смогу остаться одна.
Лучше покончить с этим как можно скорее.
— Наз, — сухо говорю я, возвращаясь к теме. — Ты хочешь знать, кто он такой? Он вернул мне веру в человечество. Он дал мне то, ради чего стоит жить. И то, за что стоит умереть, – самое ценное, что один человек может дать другому.
Взгляд Киллиана становится пронзительным.
— И что же он дал такого ценного, за что ты готова умереть?
Я отвечаю просто, без малейших колебаний.
— Любовь.
Он смотрит на меня в зловещем молчании, его глаза блестят в полумраке, все линии его крупного тела напряжены.
— А я-то думал, что ты умная.
— Мне плевать, что монстр думает о моем интеллекте.
Киллиан смеется, как будто я его сильно позабавила.
— Ты даже не видела, какой я на самом деле монстр. А если бы видела, вся твоя гордость и упрямство остались бы в прошлом. Вместо того чтобы задирать нос, ты бы скулила, как собака.
На это, похоже, нет подходящего ответа, так что я молчу. Все, что я скажу, может быть воспринято как приглашение.
— Значит, ты изменяла своему мужу?
Мужу. Это меня удивляет. Он думает, что мы с Димитрием женаты. Я открываю рот, чтобы ответить, но снова закрываю его, не зная, станет ли мое положение более или менее шатким, если я скажу ему правду.
С бесконечной нежностью Киллиан шепчет: — Эва. Не заставляй меня это делать. Ты знаешь, что я могу.
Я отворачиваюсь, чтобы не встречаться с ним взглядом. Когда он смотрит на меня, я чувствую себя слишком уязвимой. Ранимой и слабой, как ребенок.
— Может ли раб изменить своему хозяину? Может ли собака изменить тому, кто держит ее на поводке?
Проходит мгновение. Затем я резко втягиваю воздух и отшатываюсь, потому что Киллиан пересекает комнату. Он толкает меня на матрас, садится сверху и хватает за запястья. Он прижимает их к моей голове и наклоняется так близко, что наши носы почти соприкасаются.
— Я задал тебе простой вопрос. Я ожидаю простого ответа.
Я дышу так тяжело, что у меня почти начинается гипервентиляция. Его хватка слишком сильна, чтобы я могла вырваться, и я знаю, что если побегу, он все равно меня поймает. Я слишком слаба от истощения, голода и лихорадки, чтобы делать что-то еще, кроме как лежать здесь.
А затем я замечаю, что узел, который я завязала на полотенце спереди, развязался.
Я лежу под ним абсолютно голая.
Когда я в отчаянии кричу, Киллиан говорит: — Я уже видел все, что только можно было увидеть. Как, по-твоему, ты избавилась от мокрой одежды после своего бессмысленного заплыва?
— Слезь с меня!
— Если я останусь без ответа, тебе не поздоровится.
Все мое тело дрожит от гнева. Он большой, крепкий и полностью контролирует ситуацию, и я презираю его так сильно, что это почти физически ощущается. У меня в животе словно котел с кипящей лавой.
Сквозь стиснутые зубы я говорю: — Мы с Димитрием не женаты. И никогда не были. И отвечая на твой предыдущий вопрос – нет. Я не люблю его. Я ненавижу его всем сердцем.
Киллиан отвечает быстро и резко.
— И все же вы вместе уже много лет. Если ты так его ненавидишь, то почему не ушла?
Мой смех звучит полуистерично даже для моих собственных ушей.
— Ты с ним никогда не встречался, верно?
Киллиан стискивает зубы. Он ничего не говорит. Просто смотрит на меня, выжидая, и его темные волосы закрывают наши лица, словно занавес, скрывающий мир от наших глаз.
— Я так и думала. Если бы встречался, ты бы знал, что от Димитрия никто не уходит. Я пыталась, и много раз терпела неудачу. Единственный способ спастись от него – это смерть.
— Ты взошла на этот корабль по собственной воле, чтобы вернуться к нему.
— Да. Чтобы спасти жизнь другого человека. Вряд ли такой человек, как ты, когда-нибудь смог бы это понять.
Дыхание Киллиана неровное. Его руки на моих запястьях – словно железные тиски. Мы не моргая смотрим друг на друга в напряженном молчании, пока на стене тикают часы, и я готовлюсь к тому моменту, когда эти руки переберутся с моих запястий на шею.
Но затем, быстро, как щелчок пальцами, он отпускает меня и поднимается с кровати.
В ту же секунду, как он встает, я сажусь и прикрываюсь. Руки у меня так трясутся, что я едва могу завязать полотенце на груди. Он ходит по комнате, меряя ее шагами, беспокойный, как тигр в клетке.
Впервые вижу, как его железная выдержка дала трещину.
— Вы не женаты.
— Нет.
— Ты его ненавидишь.
— Да.
— И единственная причина, по которой ты возвращаешься к нему, – это чтобы спасти этого человека, Наза.
— Да.
Киллиан разворачивается и шагает в другую сторону, бормоча что-то на гэльском себе под нос. Внезапно он останавливается и бросает на меня смертоносный, испепеляющий взгляд.
— Если я узнаю, что ты лжешь…
— Да, — говорю я, уставшая от всего этого. — Ты меня изобьешь.
Его улыбка едва заметна, но в ней сквозит жестокость.
— Нет. Раз уж тебе так нравится плавать, я выброшу тебя за борт.
Можно было бы подумать, что треск в голове – это скорее рев, хаос звуков, нарастающий до оглушительного крещендо, но на самом деле это едва различимый щелчок, как будто под ногой хрустнула веточка.
Я встречаю его испепеляющий взгляд своим, абсолютно спокойным.
— Ты этого не сделаешь.
Киллиан хмурится, его окутывает гнев, но я не собираюсь отступать.
— Для чего бы я тебе ни понадобилась, ты этого еще не получил. И, кстати, если ты не заметил, я могу выдержать все, что ты со мной сделаешь. Это не бравада, это факт. Димитрий куда более изобретательнее и беспощаднее, чем ты. Я семь лет терпела его особую жестокость, так что уж извини, если твои угрозы меня не впечатляют. Поэтому прекрати это. Бей меня или не бей – в любом случае это не имеет значения. С меня хватит игр в кошки-мышки.
Я встаю, одним лишь усилием воли сдерживая приступ головокружения.
— О, и кстати об интеллекте. Будь у тебя хоть половина мозга, ты бы сказал мне, чего хочешь от Димитрия, и позволил бы мне помочь тебе это получить. Потому что я – единственная слабость, которая есть у этого человека.
Какое-то время Киллиан просто смотрит на меня, раздувая ноздри и поджимая губы, словно размышляя, что убьет меня быстрее: если он меня задушит или подожжет.
Я уже не обращаю на это внимания.
— Вот что будет дальше. Я не скажу тебе ни слова, пока ты не вернешься с едой, чистой одеждой и антибиотиками. Что бы ни вызвало у меня эту лихорадку, оно еще не отступило, и мне нужны лекарства, питание и отдых. А ты тем временем подумай, как нам быть. Если я снова прыгну за борт, считай, что это мой ответ.
Он все так же смотрит на меня, словно представляя, как я болтаюсь на ветке дерева с петлей на шее.
Прекрасно. Пусть злится. Я прыгала с мостов и повыше, и выживала.
Я устало машу рукой в сторону двери.
— На этом все. Уходи.
Затем я иду обратно в ванную, запираю за собой дверь, сворачиваюсь калачиком в ванне и тут же засыпаю.