ПЯТЬ

ЭВА

Мы с Рафаэлем и Киллианом сидим вместе за столом под навесом на кормовой палубе корабля, пока молчаливая команда в униформе подает нам обед.

Если мой вид и пугает их, они этого не показывают. Двое мужчин и одна женщина ни разу не поднимают на меня глаз, ловко расставляя тарелки с мясом, сырами и фруктами, наливая газированную воду в хрустальные бокалы и раскладывая льняные салфетки нам на колени.

Все то время, пока это происходит, Киллиан наблюдает за мной.

А Рафаэль наблюдает за ним.

Краем глаза, стараясь не делать это слишком очевидным, но все же, он наблюдает. По его поджатым губам и складке между бровями ясно, что ему не нравится то, что он видит.

Девушка из обслуживающего персонала – стройная афроамериканка лет двадцати с небольшим, с красивыми карими глазами и длинными ресницами – тихо спрашивает, не хочу ли я бокал вина к ужину.

— Нет, спасибо.

— Она будет шардоне, — приказывает Киллиан.

Рафаэль бросает на него испепеляющий взгляд. Интересно. Я решаю попытать счастья и посмотреть, что будет дальше. Здесь идет борьба за власть, и разногласия между ними могут сыграть мне на руку.

Своим самым кротким голосом я шепчу: — Я бы предпочла красное. — Я поднимаю ресницы и смотрю на Киллиана дольше, чем следовало бы. — Если ты, конечно, не против.

Его губы трогает едва заметная улыбка, но это не та зловещая улыбка, которую я видела раньше. Эта улыбка гораздо более интимная, мягкая и мрачная, она намекает на опасные желания.

— Осторожнее. Будешь и дальше так на меня смотреть, и я решу, что я тебе нравлюсь.

Волна краски заливает лицо Рафаэля, начинаясь от шеи и быстро поднимаясь к лицу.

— Хватит, — резко говорит он.

Киллиан, не сводя с меня пристального взгляда, произносит: — Я сам решу, когда хватит. Как думаешь, Эва? Мне уже хватит?

Я не совсем понимаю, что происходит, но абсолютно точно знаю, что Киллиан привык отдавать приказы, а не выполнять их. Я имею дело не с мальчиком на побегушках, как мне поначалу показалось.

Я имею дело с альфой.

Я откидываюсь на спинку стула и с новым интересом рассматриваю его. Симпатичная афроамериканка стоит рядом со мной совершенно неподвижно, опустив глаза, и молча ждет указаний. Ее хорошо обучили.

Как когда-то и меня.

— Позволишь сказать честно?

Киллиан улыбается еще шире. Я его рассмешила. Он величественно кивает мне.

— Нет, я не думаю, что тебе уже хватит. Я думаю, ты еще даже не начинал. Более того, мне кажется, когда тебе наконец хватит, ты будешь стоять в одиночестве на вершине горы трупов, такой высокой, что она заслонит солнце.

Я наклоняюсь и беру с серебряного блюда кусочек сыра «Хаварти». Затем говорю девушке:

— Вообще-то, я бы выпила рома, пожалуйста. «Mount Gay», если есть. С долькой лайма и без льда.

Она бросает взгляд на Киллиана. Он по-прежнему улыбается и даже не смотрит на нее, когда кивает, разрешая мне выбрать напиток и отпуская ее.

Рафаэль, кажется, находится на грани инсульта. Он делает большой глоток газированной воды, чтобы справиться с тревогой из-за того, какой оборот приняла беседа.

Я жду, пока команда уйдет, прежде чем спокойно произнести: — Я понятия не имею, кто вы двое такие на самом деле, но когда Димитрий узнает, что вы меня похитили, он убьет вас обоих.

Вода фонтаном вырывается изо рта Рафаэля, распыляясь в воздухе мелким туманом и оседая на мясном и сырном ассорти. Он начинает кашлять, а мы с Киллианом молча смотрим друг на друга через стол.

Это был выстрел наугад, но, черт возьми, он попал точно в цель. Димитрий не посылал их за мной. Остаются только два вопроса: кто послал… и зачем.

И – об этом я подумаю позже – что именно они со мной планируют сделать.

— Это была не моя идея! — выпаливает Рафаэль, отплевываясь. — Вы должны поверить…

— Еще одно слово, — мягко произносит Киллиан, — и я отрежу тебе язык.

Рафаэль комично вздрагивает и замолкает.

Я смотрю на Киллиана, чувствуя, как сердце колотится в груди, а все нервные окончания напряжены до предела. Он долго и задумчиво разглядывает меня, постукивая пальцами по столу в медленном, размеренном ритме. На каждом его пальце татуировка. Инициалы. Цветы. Нож, вонзенный в череп.

Наконец он произносит: — Думаешь, твой возлюбленный так сильно о тебе печется, что развяжет войну?

— Я никогда не говорила, что он мой возлюбленный, — резко отвечаю я. Меня воротит от самой мысли, что кто-то может подумать, будто я испытываю чувства к человеку, который так жестоко и так долго надо мной издевался.

Киллиан наклоняется вперед и кладет руки на стол. Его глаза – насыщенно-карие на солнце – впиваются в меня, как лазерные лучи.

— Хочешь сказать, ты его не любишь?

Гнев заставляет меня произносить слова, которые иначе я бы не сказала: — Какая тебе разница?

Его челюсть сжимается.

— Не испытывай меня.

— Почему, потому что ты снова меня изобьешь? Лично я думаю, что это было сделано для того, чтобы показать свое превосходство, запугать меня, чтобы со мной было проще справиться.

Его голос становится таким тихим, что почти теряется в шуме парусов, хлопающих на морском ветру.

— Ты так думаешь?

Я отказываюсь прерывать зрительный контакт, хотя на девяносто процентов уверена, что мои глаза вот-вот закатятся от ужаса.

— Я думаю, ты об этом сожалел.

— Дорогая, — шепчет Рафаэль, напряженный и бледный рядом со мной. — Пожалуйста, не надо.

Тогда я понимаю, что он – мой лучший шанс докопаться до истины. Киллиан слишком сдержан, слишком умен, слишком контролирует себя. Он никогда ничего не расскажет.

Но, к сожалению, чтобы Рафаэль сломался, все должно стать по-настоящему плохо.

Киллиан видит, что я все просчитала. С убийственной мягкостью и блеском жестокости в глазах он говорит: — Тщательно выбирай следующие слова. Потому что при нашей первой встрече я солгал.

Мой пульс учащается. Я нервно облизываю губы.

— О чем?

Он пристально смотрит мне в глаза.

— О правилах, касающихся смерти и изнасилования. На самом деле никаких правил нет.

Я чувствую бешеный, болезненный стук своего сердца.

Я совершила роковую ошибку. Каким бы ни был план Киллиана, моя роль в нем – второстепенная.

Я расходный материал.

Девушка возвращается с моим ромом. Как только она ставит его рядом с моей тарелкой, Рафаэль набрасывается на него, словно десять лет провел в пустыне. Он выпивает все залпом.

— Мне так жаль, сэр, — говорит девушка. — Я не поняла, что вы тоже хотите.

— Принеси нам бутылку, — произносит Киллиан. — У меня такое чувство, что она ему понадобится.

Он резко встает, его убийственный взгляд прикован ко мне.

Сердце бешено колотится, я вскакиваю так резко, что опрокидываю стул. Он с грохотом падает на палубу.

Киллиан бросается ко мне.

Он быстр, но я быстрее. За полдесятка длинных шагов я добегаю до края палубы. Мне не составляет труда запрыгнуть на перила и перевалиться через них.

Я падаю камнем вниз, юбка задирается, закрывая лицо, и мир становится желтым.

Океан встречает меня ледяным, жестоким ударом по коже, выбивая воздух из легких, когда я погружаюсь в него и ухожу под воду. Через мгновение я выныриваю, задыхаясь и кашляя, затем отталкиваюсь ногами и начинаю плыть.

Но плыть некуда. Мы где-то в Атлантическом океане, и ни с одной стороны не видно суши. Несмотря на солнце, вода темная и холодная и, скорее всего, кишит акулами.

Но я лучше утону или буду разорвана в клочья и съедена заживо, чем позволю Киллиану снова до меня добраться. Поэтому я плыву вперед, рассекая волны с белыми гребнями и щурясь от яркого солнца.

Через некоторое время рев мотора заглушает мое тяжелое дыхание. Примерно в десяти метрах от меня причаливает небольшая лодка и сбавляет ход. Это тендер с «Серебряной тени», за рулем один из членов экипажа в форме.

Глядя на меня сверху вниз, Киллиан стоит на борту со скрещенными на груди руками и наблюдает за мной, прищурившись.

Я продолжаю плыть и игнорирую его.

Долгое время он не делает ничего, только смотрит. Тендер медленно плывет следом, поддерживая мой темп; не заплывая вперед и не отставая, просто держится наравне.

Когда я останавливаюсь, чтобы перевести дух и подержаться на воде, они глушат мотор и молча дрейфуют. Когда я снова начинаю плыть, мотор заводится вновь.

И Киллиан все смотрит на меня, терпеливый, как хищник, поджидающий свою добычу.

Вскоре я оказываюсь на грани истощения. Первоначальный выброс адреналина сгорел без остатка, все мышцы дрожат и болят. Океан неспокойный, а вода ледяная. Я знаю, что у меня остались считанные минуты до того, как начнется переохлаждение и я потеряю сознание.

Назир.

Я случайно вдыхаю полный рот солоноватой воды и так сильно кашляю, что не могу отдышаться. Глаза щиплет, ноги сводит судорогой, и я думаю, что это не самый плохой способ уйти из жизни.

Скажем прямо, я сталкивалась и с куда более страшными вариантами смерти.

Я запрокидываю голову к небу и позволяю солнцу ослепить меня. Следующий мой вдох полностью состоит из воды, и, боже, как же она обжигает.

Назир. Спасибо тебе. В конце концов, благодаря тебе все это имело смысл.

Меня вытаскивают из воды чьи-то невероятно сильные руки, перекидывают через край тендера и швыряют на пол, где я, задыхаясь, корчусь от боли.

— Упрямая, — бормочет Киллиан, нависая надо мной, словно гигантская тень.

Я не могу перестать кашлять и ничего не вижу. Вода льется из моих ноздрей и рта. Все мое тело вздрагивает снова и снова, инстинктивно пытаясь вытолкнуть остатки воды из легких.

Киллиан бьет меня по спине. С силой, потому что это его базовые настройки.

Я выплевываю воду. Он снова и снова хлопает меня по спине, пока я наконец не начинаю дышать, жадно хватая ртом воздух. Затем он переворачивает меня на живот и говорит что-то на языке, который звучит так красиво, что кажется музыкой. Несмотря на то, что его тон злой и, скорее всего, это ругательство, слова звучат плавно и мелодично, как вода, бегущая по камням.

— A chonách san ort!²

Я сворачиваюсь калачиком на холодном металлическом полу и закрываю глаза. Меня бьет дрожь. Зубы стучат. В носу запах дизельного топлива.

Должно быть, я впала в оцепенение или потеряла сознание, потому что в следующий момент меня вытаскивают из лодки за руки. Мы стоим на платформе в проеме в борту яхты, где хранится тендер. Как только меня отпускают, я падаю на четвереньки. Ноги слишком ватные, чтобы держать меня.

Киллиан подхватывает меня на руки.

Когда я напрягаюсь, он говорит: — Не дергайся, а то задушу.

Слишком измотанная, чтобы сопротивляться, я закрываю глаза и позволяю голове упасть ему на плечо.

— Если только я не задушу тебя первой.

В ответ он издает бессловесный звук. Я не могу понять, то ли это гневное ворчание, то ли смешок.

Мы быстро и бесшумно идем по коридорам корабля, пока не добираемся до моей каюты. Киллиан останавливается у кровати и ставит меня на ноги, придерживая за плечи.

— Снимай платье.

Я в ужасе отшатываюсь, мои слабые руки и ноги находят в себе силы вырваться из его хватки, но он резко и сильно трясет меня, так что моя голова мотается из стороны в сторону, как лист на ветке.

Он приближает свое лицо к моему и медленно произносит: — Снимай. Не заставляй меня повторять.

— Тебе придется меня убить, прежде чем я добровольно позволю тебе меня изнасиловать, — шиплю я.

Четко выговаривая каждое слово, но не повышая голос и не теряя самообладания, Киллиан говорит:

— Изнасилование – ниже моего достоинства. А вот убийство – нет.

Каюта плывет перед глазами. Я не могу думать. Я слишком слаба, чтобы бежать, и все силы покинули меня.

Внезапно я понимаю, что хочу только одного – чтобы все это поскорее закончилось.

— Забавно, никогда не думала, что Смерть будет говорить на гэльском.

Его взгляд становится ледяным.

— Ты мне не веришь?

— О, я тебе верю. Мне просто все равно. Единственное, ради чего стоило жить, осталось в прошлом.

Нахмурившись, Киллиан склоняет голову набок.

— В прошлом? О чем ты говоришь? Димитрий…

— Чудовище, которое украло семь лет моей жизни, — произношу я с неприкрытой ненавистью в голосе.

Постойте, почему в каюте темнеет?

Мои ноги подкашиваются. Я обмякаю в его хватке. Голова откидывается назад, а веки смыкаются.

Последнее, что я помню, – это взгляд Киллиана, пристальный и задумчивый, прищуренный и потемневший, в котором читалось явное замешательство.