— Спасибо, мужик. Я у тебя в долгу, — тихо говорю я в трубку.

— Обращайся, — отвечает Дакс. Его голос глубокий и монотонный, будто для него это был просто очередной рабочий день. — Я сделал круг над домом после того, как вы выбрались. Все зачистил.

Дакс — бывший ас ВВС, и я встретил его, когда только переехал в Техас. Ему нужны были деньги для его чартерного бизнеса, а мне — место, где держать самолет, да и кто не будет расспрашивать и сможет хранить пару секретов. Будучи сам довольно скрытным, мы составили хорошее партнерство. Надеюсь, он однажды воспользуется моим должком. Если бы не он, не знаю, смогли бы мы добраться до Блайт, не будучи убитыми первыми.

Я киваю.

— Ценю. Ты сам добрался нормально?

— Ага, я дома. Если возникнут еще какие-то проблемы, просто дай знать. Рад помочь, — говорит он и кладет трубку.

Мы с Башем стоим в коридоре, пока медсестры и врачи носятся мимо нас. К счастью, полиция не явилась расспрашивать нас о характере травмы Блайт. За это стоит благодарить Баша.

— Позвонишь ему? — спрашивает он.

— Кому? Папе?

— Ага.

Я резко вдыхаю через нос и отвожу взгляд в сторону.

— Нет. Но сделай мне одолжение: попроси его подключить связи, чтобы это не попало в новости, если сможешь. И постарайся, чтобы он снова не назначил цену за наши головы, ради всего святого.

Он кивает, понимая.

— С ней все будет в порядке? — спрашивает он, жестом указывая на палату позади меня, где находится Блайт.

— Надеюсь, — выдыхаю я.

Его рука начинает подергиваться. Я понимаю, что он собирается смыться отсюда.

— Не влипай в неприятности, — говорю я ему.

Он достает зубочистку из кармана черной кожаной куртки и засовывает ее между зубов. Он поворачивается, чтобы уйти, но не раньше, чем подмигивает и произносит последнее слово.

— Никогда.

Когда я уехал из Нью-Йорка и от своей семьи, я думал, что это решит все мои проблемы. Если буду вести себя достаточно тихо и никому не расскажу подробности своей прошлой жизни, я смогу начать новую. В каком-то смысле так и вышло. Жизнь в новом месте, новые друзья, у которых нет предвзятого мнения о тебе или о том, откуда ты родом, совершенно другая работа и образ жизни. Такой, который мне нравился и, что самое главное, который я выбрал для себя. Я гордился тем, что могу управлять ранчо. Мне нравится тишина и бесконечные тяжелые рабочие дни. Это мне подходит.

Я только хочу, чтобы мои секреты сделали свое дело и уберегли людей, которых я люблю, от боли. Видимо, так не работает.

Я захожу в больничную палату. Она крепко спит, поэтому я плюхаюсь на стул.

Меня не так просто потрясти, но вид Блайт на больничной койке из-за меня сделал это. Вцепившись в подлокотники неудобного пластикового дермантинового кресла, я слежу за каждым ее медленным вдохом. Не смея отвести взгляд ни на секунду, я проверял, наступит ли следующий. Чувствуя тошнотворную вину, я теперь точно знаю, что никогда не заслуживал ее.

И все же это осознание не мешает мне хотеть держать ее руку в своих и никогда не отпускать.

Штора прямо перед дверью палаты отодвигается, и заходит отец Блайт. Я мгновенно встаю, желая дать ему немного уединения. Я поклялся не оставлять ее, но раз он здесь, я мог бы выпить или быстро перекусить — со вчерашнего вечера у меня ничего этого не было.

— Пожалуйста, сядь, — настаивает Уэйд приглушенным голосом, чтобы не разбудить Блайт. Через столик от меня стоит стул, идентичный моему, и он садится. За нами довольно большое окно, но с самого утра я задернул шторы, чтобы яркий свет не был слишком резким. Мы сидим лицом к той стороне палаты, где лежит она, и несколько минут молчим. Я решаю нарушить тишину первым.

— Я не хотел, чтобы это случилось, — говорю я.

— Мы знаем это, сынок.

— Я не выношу видеть ее раненой. Я бы никогда не сделал этого намеренно. Вы должны это знать.

Он усмехается и качает головой.

— Это мы тоже знаем.

— Она для меня всё, — на этот раз мой голос звучит тише.

Он медленно поворачивает голову ко мне и всматривается в выражение лица. Я знаю, он, вероятно, ищет признак того, что я преувеличиваю или вру, но не найдет его. Я серьезен как никогда.

— Когда Блайт была маленькой, мы переехали в новый дом в городе. Прямо рядом со школой и недалеко от парка с утиным прудом на Роуд-стрит.

Я знаю район, о котором он говорит. Это определенно одна из лучших частей города. Мои глаза расширяются, и я внимательно слушаю.

— Мы с Гейл долго копили на него. Нас никогда не беспокоило, что мы не живем в шикарном особняке, но мы делали все возможное, чтобы жизнь детей была лучше, чем у нас в детстве.

Я прочищаю горло и сглатываю.

— Вскоре после того, как мы въехали, случился пожар. Страховая боролась с нами до последнего. Расследование показало, что, хоть пожар, и был неумышленным, он произошел по вине жильца, и страховая едва покрыла часть ущерба. Блайт оставила горящую свечу прямо рядом со шторами в своей комнате, — печально признает он. — Я рад, что в нашем городе отличная пожарная служба. Они смогли вытащить ее. Она все время возвращалась, чтобы забрать мамины вещи, которые передавались в семье из поколения в поколение. Бесценные вещи… У нее остался довольно сильный шрам от ожога на руке.

Я помню, как обводил пальцем контур того шрама у нее на руке. Тогда я не знал, что случилось или как он там появился.

— В общем, мы не смогли восстановить дом и решили оставить его. Вернулись в трейлер, — он издает долгий вздох. — Мы с ее матерью счастливы там. Мы были просто рады, что наши дети в безопасности. Нам не нужен лучший дом в городе. Наши соседи — наши лучшие друзья, и мы любим сидеть на крыльце. Такого вида в центре города не получишь, — он качает пальцем.

— Вы говорите, что она чувствовала себя виноватой и так и не отпустила это, — предполагаю я.

— Бинго. Она всегда была самой умной в комнате. Но после этого словно что-то в ней изменилось. Она отстранилась от многих вещей, которые раньше любила. С тех пор вся ее жизнь вращалась вокруг карьеры.

Кивая, я опираюсь локтями на колени и складываю руки. Мы снова смотрим на нее, и он продолжает.

— Она для тебя всё, ты сказал? — спрашивает он.

Я знаю, Уоррен ввел его в курс вчерашнего дерьма. Но, скорее всего, он понятия не имеет, что мы с Блайт тайно виделись и проводили так много времени вместе с тех пор, как она вернулась домой.

— Да, сэр, — говорю я. — Всё, — он поджимает губы, раздумывая, что это значит. — Она заслуживает лучшего, чем я, — говорю серьезно.

— Еще бы. И если ты снова подвергнешь ее такой опасности, я закопаю тебя у себя на заднем дворе, — теперь он звучит как тюремный надзиратель, и у меня на лбу выступает пот.

Как сказать мужчине, сидящему напротив, что ты любишь его дочь и сожалеешь о том, что чуть не дал ее убить, не получив по лицу? Честно говоря, в этот момент я бы принял удар.

Я делаю глубокий вдох.

— Я люблю ее, — признаюсь я. Он поднимает брови и скрещивает руки. Блайт ворочается в кровати, но не просыпается полностью, поэтому я продолжаю. — Если она даст мне этот шанс, я буду защищать ее. И могу обещать вам, что, каким бы запутанным ни было мое прошлое, я не вижу будущего без нее и буду бороться за него. Даже если придется убедить вас и всех остальных в том, насколько я серьезен.

Уголки его глаз слегка смягчаются, но он щурится и изучает меня.

— Я поверю ей на слово, а не тебе. Она умнее тебя, — говорит он.

Я усмехаюсь.

— Это уж точно, — я смотрю на нее, затем снова на Уэйда, но он поднимает руку.

— Оставь эту слюнявую любовную чушь, — говорит он. — Я понимаю. Она невероятна. Неудивительно, что ты влюблен в нее, — он улыбается, теперь говоря о ней, и мои плечи опускаются как минимум на три дюйма. — Слушай. Я надеюсь, она задаст тебе жару за это. А затем последует за своим сердцем. Что бы я ни сказал, это не изменит ее решения. Просто пообещай мне, что будешь заботиться о ней с этого момента.

Я выпрямляюсь на стуле и киваю.

— Да, сэр. Буду, обещаю.

Между нами воцаряется тишина, и, к счастью, чувство, что он может меня убить, начинает исчезать. Я, конечно, не виню его. И уверен, мне придется его завоевать. Но он прав: если кто и будет настаивать и говорить, что мне пора убираться, это будет не он — это она.

Однако для меня важно, чтобы ее семья была согласна.

— Думаете, она могла бы быть счастлива здесь? — спрашиваю я.

— Да. Если она позволит себе. Если она поймет, что изменить направление или передумать насчет того, где ты хочешь быть и чем заниматься в жизни — это не провал, — он трет боковой стороной указательного пальца пространство между носом и верхней губой. — Она ненавидит перемены. Но думаю, оставаться там, где ей не место, может погасить ее свет.

У меня такое чувство, будто желудок упал к ногам. Есть так много вещей, о которых я не позволял себе думать последние несколько дней, и то, что Блайт будет делать после окончания ее временного пребывания в Вестридже, — одна из них.

Медсестра быстро входит и включает несколько ламп. Яркость ее улыбки соответствует теперь освещенной палате. Я бы мог возненавидеть ее за то, что она заходит сюда каждые несколько часов, чтобы беспокоить Блайт, но знаю — она просто делает свою работу.

Мы оба встаем, и когда я поворачиваюсь, чтобы пойти к Блайт, Уэйд ловит меня за локоть и останавливает.

— Не облажайся, — говорит он.

Он гладит руку дочери и целует ее в щеку, прежде чем выйти из палаты. Я подхожу ближе, когда он уходит, и беру ее руку в свою.

— Как она?

— Мы уже говорили об этом, мистер Стерлинг. Я не должна обсуждать с вами ее состояние, вас вообще здесь быть не должно, — шепчет она, сканируя браслет Блайт и печатая что-то в компьютере. — Вы технически не родственник.

— Да ладно, — я закатываю глаза и наклоняю голову набок. — Пожалуйста.

Рука, которую я держу, слегка сжимается в ответ, и я поспешно смотрю вниз. Сажусь на край больничной койки, чтобы быть ближе, и ищу в ее глазах ответ, пока они сонно моргают, открываясь и закрываясь.

Я рад, что она проснулась, но в ужасе от мысли, что все это могло быть для нее слишком. Боюсь, что она уедет, как только сможет.

Если придется, я буду умолять ее позволить мне любить ее.

Я буду умолять на коленях.

— Гейдж…

— Да, детка?