Мы все молчим, пока Гейдж повторяет парням то, что только что сказал мне.

— Так ты, типа, богат, что ли? — с энтузиазмом спрашивает Трипп. Как будто это самая важная деталь из всего, что только что сказал Гейдж.

— Можно и так сказать, — признает Гейдж.

— И ты все еще ездишь на этом старом грузовике, — смеется Трипп. — Я бы ни за что не догадался.

— Простите, что лгал вам. Я никогда не считал вас своими работниками. Я думаю о вас как о лучших друзьях. Деньги мешали мне в прошлом. Я не хотел, чтобы они и дальше влияли на мою жизнь. Я не хотел, чтобы вы относились ко мне по-другому.

Я не злюсь на него. Но могла бы въехать ему коленом прямо в пах за то, что он все это скрывал — от меня, от всех здесь. В его словах чувствуется искреннее и неподдельное сожаление. Он не приукрашивает и не умоляет нас поверить, что это не его вина, что все так вышло. Он признает, что солгал, умолчав об этом.

Я не знаю, думал ли он, что я выбегу за дверь и заблокирую его номер, если узнаю о том, что он скрывал, но это не так. Я просто хотела, чтобы он сказал мне раньше. Я просто в шоке. Это чертова куча новой информации, которую мой мозг пытается переварить сразу. Мне нужна минута, чтобы все это осмыслить.

И он сказал, что кто-то пытается его убить?

Я даже не знаю, как на это реагировать, поэтому просто плачу.

Я вытираю рукавом нос и слезы, стекающие по подбородку. Может, если я не буду на него смотреть, смогу забыть, что кто-то планирует его смерть.

— Мне не следовало этого делать, но я скрывал, что владею этим ранчо и что у меня есть деньги, потому что это не определяет меня как личность. Я хотел жизни, основанной на других вещах — настоящих, действительно важных, а не на цифрах в банке. Я пойму, если вы больше не будете меня уважать. Возможно, я этого заслуживаю. Но мне правда жаль. Прежде всего, я пытался защитить вас всех. Я оставил опасную жизнь. Я не хотел, чтобы кто-то из вас оказался в этом замешан. Видимо, это не очень-то сработало.

— Могу я попросить прибавку к зарплате? — выпаливает Трипп.

— Придурок, — бормочет Хестон и потирает висок, будто такое количество новой информации вызывает у него головную боль.

Гейдж игнорирует их и делает несколько шагов ко мне.

— Блайт...

Уоррен резко встает и поднимает руку.

— Не надо.

Еще вчера я говорила Уоррену, как много для меня значит Гейдж. Уверена, он озадачен, почему я реву в три ручья. Он, наверное, думает, что я в ярости на него.

Мои глаза встречаются с глазами Гейджа.

«Это не может быть концом для нас», — говорят его.

«Это не конец. Я не позволю», — отвечают мои.

Он не разрывает наш зрительный контакт, даже когда Трипп встает, чтобы дважды похлопать его по плечу.

— Я прощаю тебя, чувак. Все быльем поросло.

Звонок телефона Гейджа наконец отвлекает его. Он лезет в карман, смотрит на экран и хмурится. Осознание мелькает на его лице. Он убирает телефон и достает маленькую черную раскладушку из другого кармана. Я узнаю ее — ту самую, что дал ему мужчина у ворот перед отъездом.

— Да, — рявкает он, открывая телефон.

Одну руку он упирает в бедро и задумчиво смотрит на свои сапоги, слушая человека на другом конце линии. Хестон и Уоррен смотрят друг на друга, затем на меня, пока я пытаюсь подавить беспокойство на лице. Не проходит и минуты, как Гейдж вешает трубку и убирает телефон обратно в джинсы.

Утро и так было эмоциональным, но внезапно его голос становится уверенным и ровным.

— Мне нужно, чтобы вы все были в седлах и готовы ехать в ближайшие десять минут, — требует он.

— А теперь погоди-ка секунду, блин. С чего ты взял, что мы поедем с тобой? Как мы можем доверять хоть одному твоему слову? — огрызается Уоррен.

— Если хотите остаться, пожалуйста. Но я забираю Блайт — она останется со мной, пока я не буду уверен, что она в безопасности. Эдди Рейнольдс не успокоится, пока не получит свое, и он здесь, чтобы убить не только меня, но, скорее всего, и ее. Мои источники говорят, что он намерен разобраться со мной и моей семьей, и он думает, что мы с Блайт вместе.

— Вы не вместе? — спрашивает Трипп недоверчивым тоном.

В комнате воцаряется тишина.

Мы с Гейджем смотрим друг на друга. После этого дерьмового утра я знаю — он сейчас раздавлен. Я вижу сожаление на его лице. Возможно, даже проблеск страха. Я, может, и в шоке, и все еще немного в замешательстве от новостей, которые он на нас обрушил, но не насчет этого.

Не отрывая взгляда от него, я произношу это без колебаний.

— На самом деле мы вместе, — я говорю, с комом в горле ожидая его реакции.

Уоррен в неверии резко поворачивается ко мне, но лицо Гейджа меняется от ужаса до чистого восторга.

— Погоди, — вмешивается Уоррен. — Ты не злишься на него за то, что он врал обо всем этом?

— Может, немного, — признаю я. — Но я понимаю, почему он так поступил. Он не хотел никого подставлять под удар. Мне так же страшно сейчас, как и тебе, Уоррен, но он просто пытался нас защитить. Мы выслушали его, и теперь мы будем с ним, пока все это не закончится, — последняя часть звучит скорее как твердое заявление, чем объяснение для Уоррена.

Если кто-то тебе дорог, защищай его вслух. Это значит больше, чем пустые слова или обещания. Это доказательство.

Уоррен смягчает выражение лица и берет минуту на размышление. Я знаю: он не в ярости на Гейджа — не по-настоящему. Просто так он прячет свой страх — страх того, что его лучшие друзья, его сестра и даже он сам в настоящей опасности. Его плечи опускаются, и он кивает. Я мягко улыбаюсь и беру его под руку, напоминая, что мы все в этом вместе.

— Что ж, я не брошу свою сестру, — говорит он.

— Это какое-то из ряда вон выходящее дерьмо, но я в деле. Я все равно стреляю лучше любого из вас, — смеется Трипп.

Мысль о том, что кто-то сейчас будет стрелять, посылает мурашки по моему затылку.

Хестон проходит мимо нас и снимает свой дробовик со стены.

— Похоже, у нас нет времени болтать без дела. Если вы закончили ныть, скулить и причитать, давайте разберемся с этим дерьмом. Куда едем?

У меня отвисает челюсть. Мы все смотрим на него в неверии. Это самая длинная его речь, которую я когда-либо слышал. Однако его решительный тон был воспринят громко и ясно, и мы все бросаемся действовать.

У меня сейчас столько всего в голове, что это невероятно ошеломляет. Но я все равно переодеваюсь в джинсы и собираю волосы в небрежный пучок. Много лет назад в моей голове переключился какой-то тумблер, который помешал мне чувствовать слишком много. Вместо того чтобы засыпать в слезах из-за всего, что шло не так в моей жизни, я решила взять ситуацию под контроль и что-то с этим делать. Мне нужно снова его включить прямо сейчас.

Я надеваю обувь и потуже затягиваю шнурки на горловине своей светло-лавандовой толстовки. В ней есть что-то, что заставляет меня чувствовать себя в большей безопасности. Будто когда она на мне, создается иллюзия защиты, и люди вокруг не видят, что у меня внутри, каким бы бурным оно ни было.

— Господи. Если бы у шпионского боевика и старого вестерна родился ребенок, он выглядел бы именно так, — говорю я, спускаясь по ступенькам с чердака. Они все сгрудились вокруг кухонного островка, глядя на что-то на экране компьютера. Сначала я едва могу разглядеть его в море джинсовых курток и ковбойских шляп, но Гейдж стоит чуть выше и мрачнее остальных.

Все остальные смотрят на экран компьютера, а он — прямо на меня. Я подхожу и засовываю руку в один из задних карманов его джинсов.

Трипп щурится и указывает на ноутбук.

— Так это граница твоей собственности?

— Нет, это граница округа. Все до этой линии принадлежит мне, — Гейдж несколько раз прокручивает экран и указывает на самый низ.

— А что за черная область? — Трипп задает очередной вопрос. Я так благодарна, что он здесь. Он никогда не воспринимает ничего слишком серьезно. Если бы сегодня мне предстояло пройти через это только с Гейджем, Хестоном и Уорреном, был бы час мрачного молчания и испепеляющих взглядов, за которым последовала бы церемониальная драка на кулаках.

Лицо Гейджа искажается, будто он не хочет отвечать на вопрос, но мы снова встречаемся взглядами, и, думаю, это возвращает его к новой реальности, где нужно быть открытым. Он наклоняется к экрану и указывает.

— Эта часть — склад. А это — дом... — он делает паузу, чтобы подумать, снова смотрит на меня и прочищает горло. — Это мой дом. Туда мы и едем.

— Там нет дороги, — говорит Хестон, озадаченно глядя на карту.

— Есть. Просто она скрыта. Не отмечена на карте и не является общедоступной. Помните дальнее южное поле, где мы прошлой весной посадили сорго?

Все кивают.

— У дороги в канаве вдоль этого поля есть ворота в конце. Кажется, что за ними только деревья, но есть узкая просека. Примерно миля или около того длиной. Она ведет прямо к дому.

Уоррен напряженно выдыхает и внезапно закрывает ноутбук, засовывая его под мышку. Он поворачивается ко мне и кладет руку на поясницу.

— Ты в порядке?

Я пожимаю плечами и выдавливаю натянутую улыбку.

Его рот сжимается в тонкую линию, но он кивает.

Мы все выходим за ним, Гейдж — последний. Он запирает дверь общего дома и, повернувшись, я вижу, что под мышкой у него мое любимое одеяло. Для меня оно — утешение. Он знает это по многим нашим совместным ночам. То, что он догадался его захватить, посылает вспышку тоски прямо через центр моей груди.

Он догоняет меня бегом и переплетает пальцы с моими.

— Прости меня, Блайт, — я не отвечаю сразу. — Я разочаровал тебя, — я киваю, глаза полны слез. — Я никогда не хотел... — он подбирает слова, которые не могут прийти к нему.

— Я знаю, — говорю я и одновременно сжимаю его руку.

Когда мы направляемся к лошадям, я замечаю винтовку, которую Гейдж крепит к седлу. Нож, спрятанный в седельную сумку. Пистолет, застегнутый в кобуру под курткой.

Мы не собираемся сдаваться без боя.

ГЛАВА 31 Блайт

Топот копыт гремит по сухой земле прерии, пока мы едем к таинственному дому, который я никогда не видела и о котором даже не слышала. Мое любопытство растет с каждым метром.

Как и говорил Гейдж, за воротами в конце поля есть едва заметная тропа. Толстые кожаные поводья в моих руках угрожают порваться от моей мертвой хватки, пока мы продвигаемся по дороге как можно дальше. Словно дыша за меня, резкий порыв ветра врывается в легкие. Я вдыхаю кислород и пытаюсь выдохнуть нарастающий внутри страх.

Мы пересекаем мелкий ручей, и на другой стороне показывается большой бревенчатый дом. Он почти полностью окружен огромными тенистыми деревьями, и солнце, просачиваясь сквозь них, оставляет золотые лучи, струящиеся на крыльцо.

Он огромный — по крайней мере, в два этажа, и тянется так далеко в лес, что я не вижу его задней части. Мы сворачиваем направо, где стоит сарай. Спешившись, я проверяю, есть ли вода у лошадей в загоне, пока парни их расседлывают.

Здесь чувствуется полная изоляция. Тихо — если не считать звуков природы. Дом и сарай сливаются с ландшафтом. Никакого облагораживания, никакой расчистки бульдозером ради вида, бассейна или украшений. Все оставлено в максимально естественном состоянии. Я направляюсь к дому, и тяжелые шаги нескольких пар сапог следуют за мной.

Поднимаясь по ступеням из половинок бревен, я борюсь с желанием выхватить свое одеяло из рук Гейджа и свернуться калачиком на подвесной скамье-кровати в дальнем углу крыльца. Она слегка покачивается на ветру, заваленная светло-серыми подушками. Между щебетанием птиц и шелестом листьев я могу представить, как сплю или читаю там часами напролет. Это — воплощение покоя.

Прямая противоположность тому, как прошел этот день.

Гейдж первым подходит к двери. Он вводит несколько цифр на клавиатуре и сканирует отпечаток пальца. Когда загорается зеленый индикатор, замок с тяжелым щелчком открывается. Распахнув дверь, он впускает нас внутрь.

Я ожидала чего-то более деревенского и уютного, но внутри дом почти пуст. Гул мониторов эхом разносится по пространству. Повернув налево, я вижу большую комнату, обрамленную французскими дверями — скорее всего, это должна быть гостиная. Но вместо этого она заполнена экранами, транслирующими изображения с камер наблюдения по всему ранчо. На одном из них — знакомый вид основного помещения общего дома.

Я пока проигнорирую это тревожное открытие.

Мне приходится запрокинуть голову, чтобы разглядеть высокий сводчатый потолок с натуральными деревянными балками. Мы идем на кухню — кажется, это самое обитаемое помещение. Я тянусь к барному стулу у островка, чтобы сесть, и вдруг по всему дому раздается пронзительный сигнал тревоги. Я закрываю уши руками и пригибаю голову. Чувствую, как две руки обхватывают меня и прижимают к стене. Скорее всего, это Уоррен — он стоял ближе всех всего секунду назад. Мое сердце бешено колотится от резкого звука, и я вновь переживаю шок от слов Гейджа: «Со мной тебе небезопасно».

— Простите, — кричит Гейдж сквозь настойчивый писк. Я поднимаю взгляд и вижу, как он яростно печатает на телефоне, пока сигнал не прекращается. Он идет в комнату с камерами, которую мы только что прошли, и возвращается мгновение спустя.

— Они здесь.

— Кто они? — как всегда Трипп с вопросами.

— Мой брат и его люди. Я дал им эти координаты и попросил встретить нас здесь.

— Я думала, ты говорил, что твоя семья опасна, — говорю я обеспокоенным тоном.

— Так и есть. Но он такая же мишень, как и я. И наша защита будет сильнее, если мы будем с ним заодно, а не против. Он знает об операции Рейнольдса больше меня, и я хочу с ними разобраться. У меня нет особого выбора.

Разобраться.

Его слова холодны и расчетливы, будто он на задании. Совсем не похожи на то тепло, которое обычно сквозит в его голосе, когда он говорит со мной.

Он снова смотрит в телефон, несколько раз пролистывая и наклоняя экран, чтобы разглядеть, что там. Потом направляется к двери и отпирает несколько засовов — как раз вовремя: дверь распахивается и чуть не ударяет его по лицу.

— Вечеринка прибыла, парни, — мужчина, которого я сразу узнаю по воротам, вскидывает руку и входит, словно к себе домой, даже не дождавшись словесного приглашения от Гейджа.

Черные, как смоль, волосы густыми прядями падают на лоб, но низ и бока головы выбриты почти под ноль. В его миндалевидных голубых глазах есть что-то темное — такой цвет, какой, я предполагаю, бывает у океана, перед тем как погружаешься так глубоко, что вода становится совершенно черной. Сейчас на нем черная кожаная куртка вместо костюма, в одной руке он держит огромный черный пистолет, покоящийся на левом плече и направленный в потолок.

— Себастьян Стерлинг, — он отдает честь с усмешкой. По крайней мере, кто-то из нас улыбается и хорошо проводит время. Должно быть, он безумен, чтобы так веселиться перед лицом угрозы нашим жизням.

— Это Хестон, — указывает Гейдж. — Трипп. И Уоррен.

Они с Гейджем примерно одного роста и имеют одинаковый оливковый оттенок кожи. Хотя волосы Гейджа скорее темно-шоколадного цвета, невозможно не заметить: это явно его брат. У обоих напряженный темперамент, который формируется только после выживания в эпицентре разрушений и боли.

Я знала с того момента, как встретила Гейджа, что он хороший человек. Мне сразу стало с ним комфортно, и это не то, что можно подделать. Но я также подозревала, что он закрыт, потому что разочарован в жизни. Печально, но в этой догадке было больше правды, чем я тогда осознавала. Травма словно поселилась в его ДНК, это пробуждает во мне глубокое сочувствие.

Никаких теплых объятий или рукопожатий — Гейдж просто резко кивает в знак приветствия.

— Баш.

— Брат.

— Там внизу, за первой дверью в коридоре, сейф с оружием и другие припасы, — указывает Гейдж на белую дверь рядом с кухней. Себастьян оглядывается на свою команду таких же устрашающих парней и дергает головой в сторону, куда указывает Гейдж. Все настороженно бросают взгляды друг на друга, а затем исчезают за дверью и спускаются вниз.

— Милое местечко, — говорит Баш, склоняя голову из стороны в сторону, будто осматривает пространство. — Гораздо лучше, чем тот дерьмовый старый коммунальный сарай, в котором ты обитал. Та еще помойка, — смеется он.

Хестон скрещивает руки, а Трипп прищуривается. Челюсть Уоррена твердеет, и он выглядит так, будто хочет что-то сказать, но Гейдж поднимает руку, прежде чем он успевает.

— Давай просто покончим с этим, чтобы ты мог почистить свои ботинки и убрать свою милую маленькую задницу обратно в свой шикарный пентхаус. Не хотелось бы, чтобы ты набрал слишком много пыли.

— Читаешь мои мысли, — соглашается Баш, будто Гейдж и в самом деле не был саркастичен. Когда его взгляд наконец падает на меня, я стараюсь не ерзать. Он перекатывает зубочистку во рту, ухмыляясь. — Рад снова тебя видеть, — его глаза путешествуют от моего лица к ногам и обратно.

Очень тонко.

Гейдж чуть ли не рычит, Трипп удерживает Уоррена от нападения, а я закатываю глаза.

— Хотела бы я сказать то же самое, — говорю я. Гейдж не был рад видеть своего брата прошлой ночью и до сих пор не произнес ни одного доброго слова ни о ком из своей семьи. Я, может, и не знаю Баша лично, но по доверенности уже его ненавижу.

— Разве так разговаривают с будущим зятем? — его тон дразнящий, и я знаю, что он просто пытается меня разозлить. Он похож на того, кому становится скучно, если не происходит какой-нибудь стычки.

Это все равно вызывает ярко-розовый румянец на моих щеках. Трудно не заметить, как уголок губ Гейджа приподнимается — то ли он считает это забавной шуткой, то ли ему нравится эта идея.

— Шучу. Вроде того, — подмигивает он. — Итак! Мы уже пережили ту часть, где Гейдж — миллионер с судимостью?

Гейдж выдыхает длинный вздох и устремляет взгляд в потолок, словно там можно найти что-то, что поможет ему сохранить спокойствие.

— Судимость? — заикаюсь я в неверии. Кажется, что мои брови уже почти достигли линии роста волос на лбу. В глазах рябит от количества сюрпризов и шока, пережитых только за последние несколько часов.

— Отлично! — Баш кладет пистолет на столик у входа и громко хлопает в ладоши. — Теперь, когда с этим покончено, есть у тебя здесь что-нибудь поесть? Терпеть не могу убивать на голодный желудок.

Кроме Гейджа и Баша, наши лица становятся абсолютно белыми. Это слишком.

— Без подготовки, да? Черт, — говорит Уоррен.

— Я не подумал заранее обеспечить пиршество перед засадой. Я здесь никогда не бываю, так что поесть и попить особо нечего. Извините, — говорит Гейдж. — И у меня нет судимости.

— Ага, потому что папа ее подчистил, — Баш заходится хохотом.

— Неважно. Я делал то, что должен был, когда его клиенты-наркоманы или кровожадные — стучались в нашу дверь, — парирует Гейдж. Тени легли под его глазами, голос стал хриплым. Очевидно, что старая часть его жизни до сих пор беспокоит его, и он предпочел бы держать ее под замком. Я не знакома с миром, из которого он пришел, но, судя по холодному безразличию Баша, он был мрачным.

На мгновение он опускает голову. Нам не нужно, чтобы он чувствовал себя побежденным и виноватым весь день — это верный способ позволить себя убить. Я подхожу к нему и кладу руку на бицепс. Он поднимает взгляд, чтобы посмотреть на меня, а я изо всех сил пытаюсь одним лишь выражением лица показать: сейчас он должен быть сильным.

Это, похоже, достаточно его подбадривает: он ведет нас обратно на кухню и открывает ноутбук. Парни собираются вокруг и сыплют жаргоном о позициях, боеприпасах и сигналах. Я предпочла бы не слышать этих кровавых подробностей. В этот момент я жалею, что не из тех девушек, которые прыгают в гущу событий, но у меня просто нет сил. Я нахожу одеяло, которое принес Гейдж, и заворачиваюсь в него.

— Итак, вот дом, где они находятся, — Гейдж указывает на точку на экране. — От ранчо почти прямая дорога по этой трассе.

— Мы вели наблюдение до рассвета. С их стороны никакого движения, — слышу я голос Баша.

— Может, отправить команду обратно туда, чтобы убедиться, что они не переместились, — предлагает Уоррен.

— Нет. Именно этого они от нас и хотят, — возражает Хестон.

— Они вообще знают, что Баш и его ребята здесь? — спрашивает Трипп.

Пока они спорят о тактике и обмениваются мнениями, я выскальзываю за парадную дверь и устраиваюсь на подвесной скамье, которую заметила, когда мы заходили. Она лениво покачивается от инерции моего веса. Я ложусь на спину и смотрю вверх на тусклое предобеденное небо, усыпанное тонкими перистыми белыми облаками.

Звуки природы и легкое покачивание заставляют мои глаза закрыться. Я наслаждаюсь ощущением парения, понимая, что оно не продлится долго — как только Гейдж или Уоррен обнаружат, что меня больше нет в доме.

Неподалеку хрустит ветка, и мои глаза распахиваются. Это может быть животное. А может, и нет. Еще одна ветка ломается, и я начинаю приподниматься, слегка напуганная.

Я даже не успеваю сесть полностью, как меня пронзает ослепительно-белая боль. Жар, словно жидкий огонь, начинается у основания шеи и мгновенно растекается по всему телу. Такое чувство, будто я выпила кружку кипятка — он обжигает горло и пробирается к желудку. Моя рука инстинктивно тянется к источнику этой лихорадочной боли, и я ощущаю маленькую металлическую трубочку, торчащую над ключицей. Я задыхаюсь и открываю рот, чтобы закричать.

Но звук не успевает вырваться, прежде чем мои конечности становятся жидкими, и мир вокруг меня исчезает во тьме.