Я захожу в холл отеля и сразу морщу нос от едкого запаха. Это место — помойка. Старые обои в пятнах от сигаретного дыма, в воздухе висит тяжелая пыль, а полы скрипят под цветочным ковром, который, кажется, когда-то был зеленым, а теперь стал коричневым. Сотрудница на ресепшене не утруждает себя зрительным контактом, но я все равно надвигаю поля шляпы пониже на лоб, проходя мимо нее.

Телефон-одноразка жужжит в кармане, и я достаю его, чтобы прочитать сообщение.

Неизвестный: 209

Я уверен, что его служба безопасности уже сообщила Башу о моем приходе. Я заметил их в считанные секунды после того, как припарковался на стоянке несколько часов назад. Внимательно наблюдал за ними, прекрасно понимая, что они тоже следят за мной. Я доверяю своему брату не больше, чем голодной стае воющих койотов посреди ночи. Осмотреть местность и придумать план, как можно быстро выбраться в случае необходимости, было приоритетом.

Лифта нет, поэтому я топаю по коридору в поисках лестницы. Никого не удивит, кто вырос на таких встречах, что по пути я встречаю несколько охранников. Они заметно пытаются быть незаметными и слиться с окружением в своей одежде, но они не такие ловкие, как думают. Низ джинсов слишком узкий и обтягивает сапоги. Шляпы — соломенные в разгар зимы. Городские пижоны.

Я знаю обе стороны этой медали. Я, может, и вырос в городе, но прожил в Техасе на ранчо более двенадцати лет. Меня бы ни за что не застали в таком прикиде.

Один из них слишком долго меня разглядывает и сплевывает на землю, когда я сворачиваю за угол на втором этаже. В свои молодые годы я бы врезал ему прямо между глаз. Но я игнорирую его и держу правую руку близко к телу. Готов в любой момент быстро выхватить оружие.

Дверь приоткрыта, поэтому я захожу без стука. Баш сидит в углу за жалким подобием стола. Он старый и потрепанный, весь в царапинах и пятнах. У него такие длинные ноги, что он не может задвинуть стул под стол, поэтому он откинулся назад и сидит по крайней мере в нескольких футах от него. Никакой возможности спрятать пистолет или оружие. Открыт.

Тот факт, что он вообще сидит, уже хороший знак. Я осматриваю остальную часть комнаты, чтобы понять, кто еще присоединится к нашему маленькому разговору. Здесь только один другой мужчина — лысый, с серебристо-черной эспаньолкой.

Но ненадолго. Баш смотрит на него и дергает головой в сторону коридора. Мужчина кивает и выходит, закрывая за собой дверь. Я не вижу полностью ни ванной, ни шкафа, не открывая дверей, поэтому я не могу быть полностью уверен, что в них никого нет. Поэтому я остаюсь стоять, прислонившись спиной к стене напротив Баша.

— Ты, блин, расслабишься? Черт, — говорит он.

Я скрещиваю руки и смотрю на него взглядом, который говорит, что расслабляться я не намерен.

— Думал, это одиночное вмешательство, — говорю я, дергая головой в сторону, куда ушел его приспешник, и где находятся остальные его люди.

— Я соврал. Присядь, — он жестом обводит маленькую комнату, но там нет другой мебели. — На кровать или куда угодно.

— Я постою.

— Как хочешь, — он отпивает из стакана с янтарной жидкостью и достает черную папку из сумки рядом со стулом. Она громко шлепается на стол. Когда я не хватаюсь за нее сразу, он наклоняется и подталкивает указательным пальцем. Папка скользит по деревянной поверхности, и я неохотно беру ее.

Я не был готов к тому, что увижу, когда открыл папку. Внутри полноформатный распечатанный снимок Блайт, идущей по центральному проходу конюшни. Он слегка зернистый, будто сделан с большого расстояния и приближен. Мое дыхание учащается и я сжимаю челюсть.

Я перелистываю на следующий снимок. Блайт гладит собаку Хестона, Лаки, на патио. Потом еще одна фотография — у костра: она сидит на мне сверху, а я откинулся в кресле. Сразу понимаю, какая это была за ночь. Остальные парни были в баре, а погода была настолько хорошей, что я вытащил ее к костру. Моя рука скользит под ее футболку, и она улыбается мне в шею.

Я захлопываю папку и достаю пистолет, снимая с предохранителя, и подхожу ближе к Башу.

— Это что, угроза? Потому что если так, я сэкономлю нам время: не будем обсуждать твои требования, которые я все равно не выполню, — просто убью тебя прямо здесь и сейчас.

Он поднимает руки, будто это как-то докажет его невиновность, и смеется. Смеется.

— Это не мои фотографии. Я их не делал, я их раздобыл, — говорит он.

— Объясняй, — рычу я и пододвигаю ствол пистолета на дюйм к его лбу.

— Это долгая история.

— Тогда начинай говорить. У меня не вся ночь, — рявкаю я.

— Тут ты прав. Тебе повезло, что я вообще здесь. Я сильно рискую, показывая тебе эти фото, знаешь ли? — он усмехается и качает головой. — Папа вляпался в одно дерьмо.

— Неожиданно, — бесстрастно говорю я.

— Все намного хуже, чем ты думаешь.

— Я его уже ненавижу. Не нужно растягивать. Какого хрена это связано с ним?

— Спорим, ты не ненавидел его, когда обналичивал тот трастовый фонд, чтобы купить какое-то гребаное ранчо и строить свою новую жизнь, — выплевывает он.

Я сильно сжимаю челюсть, а рука вдоль тела сжимается в кулак. Никогда не испытывал такой ненависти к отцу. Я видел своими глазами, каких ужасных людей он без проблем защищал и удерживал от тюрьмы. В редких случаях, когда что-то шло не по плану, за каждым углом таилась опасность для меня и всей семьи. Он бесчисленное количество раз ставил нас в такое положение — намеренно или нет.

— Пошел ты… и он тоже, — шиплю я.

Баш указывает на папку с фотографиями, будто напоминая, что мы здесь не одни замешаны.

Я прищуриваюсь и заставляю себя выдержать еще несколько секунд, чтобы выслушать его.

— Я пришел сюда предупредить тебя. Один тип по имени Эдди Рейнольдс некоторое время назад пытался нанять папу, чтобы тот его представлял. Папа отказался, — он достает из сумки еще одну фотографию, на этот раз мужчины. — Это он.

Я изучаю фото. Запоминаю каждую деталь, вплоть до его телосложения и цвета лица. Самые очевидные приметы — его совершенно седые волосы и татуировки на всю шею.

— Он замешан в торговле людьми и прочем, — продолжает Баш, и я поднимаю брови, слушая. — Папа не ангел, но он не настолько кривой. Поэтому он отказался защищать его в суде. Рейнольдс начал по одному убирать наших людей и сказал, что если его не вытащат и он попадет в тюрьму, то убьет всю его семью.

Я опускаю пистолет и кривлю лицо. Не припоминаю, чтобы отец когда-либо отказывал потенциальному клиенту, какими бы ужасными ни были его преступления. Он крутой адвокат. Его типичная клиентура — преступники, связанные с мафией или просто достаточно богатые, чтобы платить его непомерные гонорары.

Его моральный компас всегда был скорее серым, чем черно-белым. Все ради денег. И я ненавидел его за это. Он представлял кого угодно, если это означало большой куш, и сколотил на этом целое состояние. Но торговля людьми, должно быть, стала чертой, которую он не готов был переступить.

— Именно поэтому я уехал из Нью-Йорка, — вздыхаю я.

— Ага, ну, Рейнольдс добрался до старых банковских записей папы. Твое имя есть в трастовом фонде.

— Я обналичил этот фонд в день, когда мне исполнилось восемнадцать. Это было более двенадцати лет назад, и это засекреченный документ.

— Мы говорим о преступниках, — напоминает мне Баш.

— Верно, — я потираю челюсть и хожу взад-вперед. — Но какого хрена у него фотографии Блайт? И как они попали к тебе?

— Он здесь. Он был здесь, — говорит он. — Собирал информацию о тебе.

Я бросаю папку с фотографиями на стол и закрываю глаза ладонью, пытаясь остановить жжение.

— У меня есть человек внутри с того дня, как я понял, что все идет наперекосяк. Он нашел эти фотографии на флешке и прислал их мне. Я понятия не имел, кто эта девушка, но потом увидел, что ты на некоторых фото с ней. Решил, может, ты женился и завел семью здесь или что-то вроде того, — легкая гримаса мелькает на его лице. — Мы отследили нескольких людей Рейнольдса до одного дома, — он листает телефон, показывает точку на карте и направляет экран в мою сторону, чтобы я видел. — Я видел это своими глазами сегодня утром. Они засели примерно в 60 милях отсюда.

— Ты, должно быть, блядь, шутишь. Вы ведете за ними слежку?

— Нет. Мы не могли рисковать, чтобы они узнали, что мы знаем их местоположение, — отвечает он.

Я упираю руки в бока и выдыхаю.

— Суть в том, что у них есть полное намерение уничтожить всю эту семью. И это не пустая угроза. Они перевернули каждый камень. Когда увидел эти фотографии, я приготовился к возможности, что ты и твоя маленькая подружка, возможно, уже будете мертвы к тому времени, как я доберусь сюда. Тебе нужно уехать. И быстро.

— И куда ехать? — усмехаюсь я. — Дай угадаю, в Нью-Йорк? Чтобы я подставил свою задницу, помогая спасать ваши? Это настоящая причина, по которой ты здесь, да? — это жестко, но у меня нет времени ходить вокруг да около.

— Я не жду, что ты все бросишь и поможешь. Ты, может, и бросил нас, но я все же думал, что, возможно, ты захочешь вмешаться, если кто-то пытается убить твою семью. Виноват, — его слова теперь пропитаны злостью.

Неверующий, злой смех вырывается из моей груди.

— Бросил вас? Ты имеешь в виду, как отец бросил мою мать и солгал мне, что она мертва?

Я был достаточно молод, чтобы поверить в историю, которую скормил мне отец.

Когда мне исполнилось восемнадцать, я получил письмо от одного мужчины: в нем говорилось, что моя мать только что скончалась и оставила мне кое-какие вещи. Я был в шоке — мне все это время говорили, что она погибла много лет назад в автомобильной аварии, когда я был ребенком.

На самом деле мой отец вынудил ее уехать, когда она не смогла смириться с постоянной опасностью, которой он ее подвергал. Я никогда не прощу ему этого. Я приехал в Техас после получения того письма и нашел лошадь, старый грузовик и небольшой участок земли, на котором она жила. Все это досталось мне вместе с папкой ее заметок, в которых она описывала разрушительное влияние своего отсутствия в моей жизни.

Я рос среди роскошных особняков и новеньких спортивных машин. В школьной форме для подготовительной школы, на вечеринках на крышах, устраиваемых просто чтобы похвастаться, сколько денег ты можешь потратить. Я ненавидел каждую секунду этого. Даже в юном возрасте я прекрасно понимал, что отец сколотил состояние на преступниках, которые платили ему бешеные деньги, чтобы не попасть в тюрьму. Меня это никогда не впечатляло, и роскошный образ жизни мне совершенно не подходил.

Я ненавидел то, что никогда не знал, встречается ли со мной девушка из-за денег или потому что я ей действительно нравлюсь. Или использует ли меня друг для статуса, а не потому что действительно хочет тусоваться. Я знал, что если когда-нибудь выберусь из этого круга богатых и знаменитых, то не допущу, чтобы мне снова пришлось так себя чувствовать.

— Она поставила ультиматум и сбежала, когда он не захотел менять свое поведение, — фыркает Баш, будто это общеизвестный факт.

Неправда. Она испугалась. Он вынудил ее уехать, когда она отказалась его поддерживать. С трудом сглотнув, я сверлю его взглядом.

— Ты ничего не знаешь о том, что случилось, — рычу я.

— Может, и нет, — пожимает он плечами. — Но я знаю, что мы братья. И если у тебя нет желания умереть, нам придется запихнуть багаж проблем с мамочкой и папочкой в шкаф и сосредоточиться на том, чтобы не быть убитыми.

Ненавижу, что он прав. Я неохотно киваю.

— Слушай, я знаю, что у нас отвратительный отец. И я понимаю, почему ты уехал и построил новую жизнь. Но если мы будем спорить о прошлом, пока из носов не пойдет кровь, мы не проживем достаточно долго, чтобы увидеть следующую неделю. Нам нужен план, — говорит он.

Мысли о том, что Блайт и мои друзья в опасности, напоминают мне, зачем я вообще согласился на эту встречу с Башем. Он прав.

— Сколько у них людей и сколько своих ты привез?

— Честно говоря, не уверен, сколько у них. По крайней мере десять, судя по тому, что мы видели вокруг дома, где они находятся. У меня восемь. У тебя ведь много рабочих на ранчо?

— Не особо. У меня несколько сотрудников, но на полную ставку на ранчо сейчас только четверо. И насчет этого... — я замолкаю.

— Что?

— Они могут немного удивиться, — мягко сказано. — Они не совсем знают, кто я. То есть, они знают меня, просто... — я пытаюсь объяснить ситуацию. — Я хотел оставить свою прошлую жизнь позади. Начать все с чистого листа. Они думают, что я просто работаю на ранчо. Я никогда не рассказывал им ничего, что связано с отцом или тем, чем я раньше занимался, или... деньгами.

И справедливо. Потому что посмотри, во что мое прошлое теперь втянуло их.

На данный момент нет способа не рассказать им. Не тогда, когда продолжение лжи подвергает их такой опасности. Я лишь надеюсь, что они поймут, не разозлятся сразу и не отвернутся от меня навсегда. Мои три лучших друга и единственная девушка, о которой я когда-либо действительно заботился, могут к концу дня исчезнуть из моей жизни, но я рискну — ради того, чтобы убедиться, что у них вообще есть шанс на жизнь.

— Охренеть, — он захохотал. Его кулак закрывает рот, и он кашляет от смеха. Он откидывается на спинку стула и сияет. — Так они думают, что ты просто какой-то бедный ублюдок, живущий на консервированных сосисках и зарабатывающий на жизнь ловлей коров?

— Вроде того, — признаю я.

— Это богато. Богаче, чем ты, — смеется он еще громче. — Твоя девушка знает?

— Нет. И, честно говоря, она не моя девушка.

Еще нет.

У меня будет короткая поездка обратно на ранчо, чтобы придумать, как рассказать ей все это и убедить не только простить меня за то, что я не был с ней полностью откровенен, но и согласиться прекратить этот фарс с друзьями с привилегиями. Чувство собственничества, которое я испытал к ней, когда увидел Баша у ворот сегодня, было для меня ясным знаком. Осознавала она это или нет, но она моя, чтобы защищать. Любить и быть с ней. Я покончил с забавами и играми.

Это гребаный бардак.

Я даже не смог бы уместить все способы, которыми это может пойти наперекосяк, на одном листе бумаги.

— Черт, — он вытирает выступившие от смеха слезы из уголков глаз и делает очищающий вдох, чтобы успокоить голос. — У меня так много вопросов.

— Оставь их. Сколько у нас времени?

Он подходит к окну, едва отодвигает штору на дюйм, а затем смотрит на время на своих часах.

— Немного, — его голос становится ниже и серьезнее. — Каков план?

Лицо Блайт вспыхивает в моей голове. Я всегда представляю один и тот же образ. Когда она испытывает мою волю по утрам, прижимаясь лицом ближе к моему. Смотрит на меня такая сонная и чертовски великолепная. Ее милые ямочки, трепещущие ресницы и удовлетворенный вздох.

— Вы здесь, как сидячие мишени. Грузите свое дерьмо и встречайте меня в точке, которую я тебе скину, — требую я и беру его напиток со стола, допивая залпом. Вытерев уголок рта, я поворачиваюсь, чтобы выйти из комнаты.

Я оставляю ему последнее напоминание, потому что знаю, что мы не будем сходиться во мнениях на каждом шагу, и я не могу этого допустить. Не тогда, когда на кону стоят жизни Блайт и моих друзей.

— Мы делаем это на моих условиях.