Сегодня утром я доехала до города с Хестоном. За все время он не сказал мне ни слова — только пробормотал что-то вроде «Увидимся», когда высадил меня.

В нем есть тихая сила, которая одновременно пугает и успокаивает. Возможно, он большую часть времени молчит, как мышь, но что-то в его глазах дает мне понять, что он хороший человек. Парни на ранчо ему доверяют, а это о многом говорит. Да, он слишком много думает и его не любит пустых разговоров. Но рядом с ним я никогда не чувствую, что должна быть кем-то другим — и мне это нравится.

Я собиралась сегодня прийти в кафе — я усердно работала над бизнес-планом и не могла больше ждать, чтобы показать его Софии.

Ее реакция была, мягко говоря, эмоциональной. То, как она прижала руку к сердцу и прослезилась, когда я показывала ей план, сделало все это стоящим. Где-то глубоко внутри я понимала, что шанс возродить кафе невелик. Но, думаю, для неё гораздо важнее было увидеть, как сильно я и другие в сообществе хотим поддержать ее и ее бизнес. Она согласилась позволить мне помочь кое-что подкорректировать и связаться с инвесторами, но в ее голосе уже звучала нотка смирения, будто она заранее приняла поражение.

Сейчас вести малый бизнес почти невозможно, особенно в маленьком городке без туризма. Она полагается на местных жителей и не хотела повышать цены, чтобы удержаться на плаву, даже несмотря на то, как сильно выросла стоимость товаров за последние несколько лет. У нее такое большое сердце. Она просто не могла заставить себя брать с жителей этого города больше денег за свой продукт.

Я мягко попыталась заверить ее, что у нас все получится. Мне небезразличен ее успех, и я просто хочу помочь, чем смогу. Сообщество, без сомнения, поддержало бы меня. Я понимаю, что не могу заставить ее внести изменения или снова открыть двери для посетителей, но не смогла бы простить себе, если бы даже не попыталась.

С ее стороны было очень мило позволить мне остаться и разобрать мой ужасающий почтовый ящик, полный непрочитанных писем. У них еще есть Wi-Fi до конца месяца, так что я с радостью воспользовалась этой возможностью, когда она предложила мне устроиться поуютнее в моем маленьком уголке и поработать.

Открыть свой почтовый ящик и увидеть почти сотню непрочитанных писем было возвращением к реальности. Признаюсь, я потеряла фокус на своих целях, увлекшись кувырканиями в сене с одним ковбоем. Впрочем, не могу сказать, что жалею об этом. Я провела время своей жизни, забыв обо всем остальном мире и отдаваясь тем чувствам, которые он во мне пробуждает.

Живой.

Особенной.

Желанной.

Я лишь надеюсь, что не испортила свои шансы попасть в одну из лучших программ. Я откладывала ответы всем им, потому что, если честно, сама не знаю, куда хочу поехать. Если бы работа сейчас была моим главным приоритетом, я бы уже проходила пробные собеседования по Zoom или ездила по стране, посещая программы, которые пригласили меня.

Я делаю короткую паузу, чтобы отпить из одного из своих многочисленных «напитков для эмоциональной поддержки», закрываю глаза и сжимаю переносицу.

Вспомни, зачем ты это делаешь. Эта карьера нужна тебе, чтобы заботиться о семье, чтобы чувствовать себя состоявшейся. Успешной. Ты не можешь бросить сейчас только потому, что чувствуешь себя заржавевшей и немотивированной.

Именно поэтому я держалась подальше от отвлекающих факторов во время учебы в медицинской школе. Я никогда не хотела упустить ни одной возможности или хоть на дюйм отстать от величия. Я выдыхаю, качаю головой, хрустя костяшками пальцев, и глубоко копаю в поисках той ясности ума, которая раньше давалась мне легко.

Часы спустя моя голова начинает слегка кружиться, а глаза делают тот сонный тик, который появляется, когда слишком долго смотришь на экран. Я роюсь в сумке в поисках телефона и вздыхаю, понимая, что уже почти четыре часа, а я здесь с семи утра. Мой мозг превратится в кашу, если я не соберусь и не поеду обратно в общий дом.

Мысль о возвращении на ранчо невероятно волнует меня. Гораздо больше, чем работа на компьютере и необходимость пялиться в экран весь остаток вечера, как я обычно делаю. Но пока мы проигнорируем этот маленький факт.

В последнее время, если мне нужно, чтобы меня забрали, Уоррен — мой очевидный выбор. Но он сказал, что сегодня днем будет довольно занят, так что, думаю, я могла бы просто попросить Хестона или Триппа. Так как сегодня пятница, я уверена, что они почти закончили работу и все равно едут в город по каким-то делам.

Но я не могу удержаться и вместо этого пишу Гейджу. Я не видела его почти четыре дня. Между помощью маме в восстановлении и его занятостью на ранчо мы почти не пересекались.

Я ерзаю на стуле и не могу стереть улыбку с лица, когда нажимаю на его контакт в телефоне. Сейчас было бы идеальное время для очередного внутреннего разговора с самой собой — такого, который включает «ты жалка» и «притормози немного, ради бога». Но мне все равно. Мне нравится чувствовать легкое волнение хоть от чего-то в кои-то веки. Даже если оно такое же простое, как написать Гейджу.

Блайт: Можешь забрать меня из кафе?

Проходит минута, прежде чем сообщение прочитано. Я улыбаюсь, видя, что он его открыл. Он предложил включить уведомления о прочтении на следующий день после того, как у мамы была операция, и я не отвечала на его сообщение весь день.

«Как я должен узнать, не ранена ли ты или что-то в этом роде, если даже не знаю, открыла ли ты сообщение?» — сказал он.

Он не знает настоящей причины, по которой я не ответила. Когда я увидела его сообщение, я была на седьмом небе от счастья. Я говорю о таком счастье, что готова купить новые блестящие сапоги. Это меня встревожило. Я ненавидела это чувство, потому что никогда не хотела нравиться ему так сильно, как сейчас. Я не ответила просто, чтобы наказать себя за то, что слишком глубоко погрязла в своих чувствах.

Это плохо кончилось. Скажем так, у него есть гиперопекающая сторона — и это еще мягко сказано. Мило, что он волнуется обо мне, и я не признаюсь, как это повлияло на мои женские прелести, когда он отчитывал меня за то, что ему нужно знать, в безопасности ли я. Пульсирует, говорю вам.

Тогда я была слегка раздражена, но теперь понимаю, что это его способ показать заботу, не говоря об этом прямо. Ему не нужно было узнавать, как там моя мама, или не нужно ли нам что-нибудь — но он это сделал. И ему очень хотелось, чтобы я ответила.

Гейдж: Выгляни на улицу.

Под тенью дуба паркуется старый синий пикап Гейджа с одной кабиной. Тонкая полоска хрома вдоль борта сверкает на солнце, когда он останавливается. Рокот двигателя вторит тому, что у меня в груди при виде этого.

Я бросаюсь к сумке, чтобы запихнуть в неё все свои вещи, молча проклиная себя за привычку таскать с собой огромный ассортимент ручек, стикеров и блокнотов. Но что, если мне вдруг понадобится неоново-розовый маркер вместо пастельного?!

Наконец засунув ноутбук в передний карман, я мчусь к двери. Прежде чем открыть ее, понимаю, что не хочу выставить себя дурой и споткнуться на ровном месте, просто пытаясь добраться до грузовика быстрее молнии.

Я сдуваю челку с лица и приглаживаю кончики волос. Заставляю себя притворяться равнодушной. Спокойно открываю дверь и выхожу максимально непринужденно. Он ничего не заподозрит.

Когда я оказываюсь примерно в десяти футах, он выходит и открывает для меня пассажирскую дверь. Он опирается о борт грузовика, скрещивает одну ногу в сапоге на другую и улыбается.

— Привет.

— Ты здесь, — выдыхаю я. Возьми себя в руки, капитан Очевидность.

— Думал, смогу подождать еще немного… но не смог, — говорит он низко и медленно.

— Подождать? Чего?

— Чтобы увидеть тебя.

Пылающий жар поднимается по моей шее. Я открываю рот, чтобы что-то сказать, но слова ускользают. Нет простого способа сказать: «Я тоже хотела тебя увидеть так сильно, и ты выглядишь таким горячим в своих потертых джинсах и белой футболке, пахнущим по-мужски. Можно мне сейчас на тебя прыгнуть?»

Вместо того чтобы выпалить это, я улыбаюсь. Полной, светлой, счастливой улыбкой. Внезапно стресс от всего остального в моей жизни не кажется таким уж тяжелым. Потому что услышать, что он не мог дождаться, чтобы увидеть меня… это укол жидкого жара прямо в мою кровь, возвращающий меня к жизни.

Я убираю одну прядь волос за ухо и кладу руку ему на руку, скользя на пассажирское сиденье. Как только погружаюсь в мягкое сиденье, долгий выдох вырывается из меня. Между тем, что я почти не спала последние несколько дней, и как долго работала сегодня, мне не помешал бы сон. Желательно — голышом, с этим парнем рядом.

— Долгий день? — спрашивает Гейдж, закрывая свою дверь и поворачивая ключ, чтобы завести двигатель.

Я скидываю свои кеды и подтягиваю ноги на сиденье.

— Очень долгий, — я вздыхаю. — Недосып, забота о маме и сидение за компьютером целый день — несовместимые вещи.

Он смеется, сдает назад, а затем выезжает на Мейн-стрит в направлении ранчо.

— Что-то смешное? — скрещиваю руки и бросаю на него дразнящий взгляд.

В следующую секунду мои ноги слетают с сиденья, когда он тянет их к себе на колени. Его большой палец рисует круги на своде моей правой ступни, и я почти стону от этого ощущения. Остальными пальцами он нежно давит на верхнюю часть лодыжки и проводит рукой вниз пальцев ног. Его прикосновения всегда интенсивны и электризуют меня, но сейчас это ощущается не так чувственно, скорее заботливо. Я склоняю голову набок, опираясь на сиденье, пока напряжение покидает мои ноги, и еще одна стена вокруг моего сердца рушится.

— Не можешь спать без меня, детка? — эта дьявольская усмешка слишком самодовольна.

— Не льсти себе. Может, я кувыркалась с кем-то другим, и это не давало мне спать всю ночь, — парирую я в ответ.

Это едва заметно, но я замечаю, как сжимается его челюсть и усиливается хватка на руле.

Я хихикаю. Я надеялась, что ему не понравится такая возможность. Он смотрит на меня, хмурит брови, затем закатывает глаза и слегка щиплет меня за ногу.

— Шучу, — я постукиваю его по животу боковой стороной ступни и широко улыбаюсь.

— Ты заноза в моей заднице, — ворчит он. Но ему ужасно трудно скрыть свое веселье.

— Ага-ага. Продолжай говорить это себе, пока ты забираешь меня, говоришь, что не мог дождаться, чтобы увидеть меня, а потом массируешь мне ноги по дороге домой.

— Ты меня поймала, — признает он.

Его окно опущено и воздух кружится вокруг нас. Не играет никакой музыки. Только звук грузовика и мое сердцебиение, которое никак не утихает. Я натягиваю клетчатое одеяло, которое он держит на сиденье, на колени и устраиваюсь поудобнее. Представь, что получаешь это каждый день после работы… Можно помечтать.

— Как дела на ранчо сегодня?

Он смотрит то на меня, то на дорогу и на минуту обхватывает рукой мою икру вместо того, чтобы массировать ступню.

— Неплохо, — прочищает он горло.

Просто скажи, что скучал по мне. Обещаю — я не завизжу.

Где-то в альтернативной реальности существует полная, сокращенная версия нас, которую я хотела бы увидеть. Та, где мы ничего не скрываем. Я бы сказала ему, как много думала о нем, пока мы были так заняты и вдали друг от друга. А он бы поцеловал меня и поддразнил, что скучал еще больше.

Находиться вместе с ним за пределами его комнаты кажется дерзким и новым. Мне нравится кататься с ним, ощущать его руки на себе иначе и отбросить осторожность. Список правил, который мы составили, вспыхивает в голове, но я заталкиваю его обратно в тот маленький темный угол, где он прятался.

На минуту я притворяюсь, что нашего тайного соглашения не существует. Что бы я сказала ему сейчас, если бы его не было? Может, время, за которое мы проведем по пути до ранчо, станет маленьким пузырьком, где правила и часы приостановлены.

— Где ты жил до того, как приехал в Вестридж? Ты скучаешь по тому месту?

Его рука скользит по рулю, чтобы включить поворотник перед следующим поворотом. Равномерное, непрерывное тиканье — единственный слышимый звук на минуту, и я предполагаю, что он сделает вид, будто я не задавала этот личный вопрос. Но он удивляет меня.

— Точно не где-то здесь. И нет. Не скучаю.

Его тон теперь менее разговорный и более резкий. В его признании чувствуется неприязнь, которая явно кипела под поверхностью довольно долгое время.

— Что заставило тебя захотеть жить здесь, а не там?

Я намеренно не спрашиваю, почему он уехал оттуда, откуда приехал. Это было бы слишком, без спасательного круга. Сосредоточение на здесь и сейчас может сработать немного лучше — чтобы действительно узнать его.

Он потирает щетину на линии челюсти и снова позволяет тишине заполнить кабину грузовика, прежде чем ответить на мой вопрос.

Он так необычайно красив. Я изучаю его профиль, пока он думает.

— Мне здесь никогда не было неуютно.

Это простой ответ, но я точно понимаю, что он имеет в виду. Иногда ты не можешь объяснить, почему чувствуешь, что находишься в правильном месте. Это не столько причина, сколько ощущение.

— Жизнь в бетонной коробке, которую я никогда не выбирал для себя, была невыносима. Открытые пространства здесь подходят мне гораздо больше, — продолжает он. — Так проще держать людей на расстоянии и занять руки, чтобы не думать лишнего.

Это одна из самых честных и откровенных вещей, которые он когда-либо мне говорил. Я — как сухая губка, впитывающая каждую каплю его слов. Я хочу знать больше. Хочу знать — почему.

Прерывая мой любопытный допрос, его телефон загорается и несколько раз вибрирует на приборной панели. Он вытягивает шею, чтобы прочитать имя звонящего, но не удосуживается поднять трубку.

Мы проезжаем последние маленькие уютные домики на окраине города и наконец выезжаем на грунтовую дорогу. Мили заборов, скота, перекати-поля, деревья и обожженно-оранжевые обрывы придают слову «красивый» совершенно новое значение. Я никогда не воспринимала как должное, как сильно люблю мирную простоту здешней жизни. Проезжать мимо того, что считаю своим настоящим «домом», никогда не надоедает. В последнее время я ценю это намного больше.

Я опираюсь на дверь, размышляя, как ответить на его слова, когда телефон Гейджа снова начинает вибрировать. Он снова смотрит, но не берет трубку.

— Ничего страшного, если тебе нужно ответить.

— Это не важно.

— Ну, я правда не против... — начинаю я, но он меня перебивает.

— Оставайся в грузовике, — серьезность его властного тона заставляет меня выпрямиться на сиденье. Мы подъезжаем к передним воротам ранчо, но перед ними припаркован большой внедорожник с тонированными стеклами. Какой-то мужчина в солнцезащитных очках опирается на передний бампер. Ждет.

— Кто это? — спрашиваю я, когда мы останавливаемся неподалеку от внедорожника. Он оставляет грузовик заведенным и начинает выходить. Я поворачиваюсь к своей двери и хватаюсь за ручку, чтобы открыть ее.

Его большая рука хватает меня за локоть и тянет назад.

— Я сказал, оставайся в грузовике.

Я никогда не видела его таким. Конечно, я привыкла, что он всегда немного угрюм. Он не боится указывать мне, что делать, когда мы голые и одни, но никогда так. Будто моя жизнь зависит от этого. Я перевожу взгляд с его глаз на мужчину снаружи и обратно.

— Блайт, ты меня поняла?

Я делаю глубокий вдох и выдох через нос и киваю.

Гейдж отпускает мою руку и выходит из грузовика. Прежде чем закрыть дверь и подойти к мужчине, он поворачивается обратно к сиденью и приподнимает его, открывая отделение внизу. Одним нажатием на кнопку защелки ящик выезжает в сторону педали газа.

Там нож и несколько коробок с патронами, но он берет не их. Мои глаза расширяются, а губы приоткрываются, готовые выпалить миллион вопросов. Одним быстрым и, до ужаса, отработанным движением он проверяет, заряжен ли пистолет, и засовывает его за пояс джинсов. Он не встречается со мной взглядом, прежде чем захлопнуть водительскую дверь.

Судя по его быстрым и точным шагам к внедорожнику, либо он чрезмерно защищает ранчо от незнакомцев, либо он знает этого человека и считает, что от него можно ждать беды. Я ставлю на последнее.

Так медленно и тихо, как только могу, я опускаю стекло. Совсем чуть-чуть. Я знаю, он сказал сидеть на месте, и я достаточно доверяю ему, чтобы слушаться. Я не пытаюсь сбежать, но это не значит, что я не могу подслушать.

Гейдж что-то говорит, но я не могу разобрать слов. Его голос такой низкий и глубокий, каким я, кажется, никогда его не слышала — почти рычание. Судя по широкой стойке и напряженным плечам, он не настроен любезничать.

Я пододвигаюсь ближе к окну, надеясь уловить хоть часть разговора.

Мужчина снимает солнцезащитные очки и усмехается.

— Давно не виделись, брат.