— Руби, — стону я.

Я слышу мычание примерно в пяти футах, но не удосуживаюсь поднять голову. Я лежу у костра: руки скрещены на груди, ноги в сапогах закинуты одна на другую, ковбойская шляпа закрывает лицо.

Остальные парни, используя седла как подушки, спят в разных местах вокруг костра. Сегодня ночью всего девять градусов, но быстрый декабрьский ветер заставляет чувствовать себя намного холоднее. Грубые лошадиные попоны создают толстый барьер между холодной землей и нашими телами, и это лучшее, что мы можем сделать без возни с палатками.

Еще одно мычание. На этот раз звучит немного отчаяннее.

Я поднимаю руку к тулье шляпы, слегка приподнимая ее, чтобы одним глазом взглянуть на нее. Единственная рыжая корова в стаде.

Я увидел ее на скотном рынке однажды, около трех лет назад. Ее мать умерла, и парень, которому они принадлежали, не хотел возиться с теленком на выпойке, так как она еще не была отлучена от груди. Тогда она выглядела довольно болезненно, ни одна живая душа в том здании не сделала на нее ставку. Не спрашивайте меня почему, но после я подошел к мужчине, предложил ему наличные и забрал ее домой.

Я вставал немного раньше каждое утро той весной, готовил ей бутылочку и кормил ее. Она пыталась следовать за мной повсюду. В конце концов мне надоело слушать ее рев, поэтому я время от времени выпускал ее из загона. Она носилась по ранчо, как домашняя собачонка, выпрашивая, чтобы ее почесали за ухом и дали еще молока.

Сейчас она взрослая корова и терпеть не может лето, когда мы выпускаем всех на пастбище. Я думал, что, отправив ее на отдаленное поле — самое дальнее от основной территории ранчо, — заставлю ее смириться с тем, что она не домашний питомец. Не сработало.

Моя грудь сотрясается от смеха, когда я вижу, как она скребет землю.

— Ладно, — я снова натягиваю шляпу на лицо и скрещиваю руки на груди. — Можешь спать здесь, если перестанешь мычать.

Я слышу отчетливый звук, когда Руби устраивается поудобнее вместе с нами, и земля содрогается, когда она, кряхтя, опускает свое тело на землю.

Избалованная до безобразия.

Я проверяю время на телефоне и вижу, что прошло несколько часов с тех пор, как я впервые попытался устроиться на ночь. Я безжалостно ворочался, пытаясь найти удобную позу и заставить свой мозг заткнуться, чтобы уснуть.

Сегодня поздно утром мы выехали собирать последнюю партию коров на зиму. Это почти целый день пути, поэтому мы всегда ночуем в прерии, вместо того чтобы пытаться добраться домой в темноте. Уханье сов и отсутствие матраса — не главная причина моего бодрствования. По правде говоря, меня это вполне устраивает. Звуки природы обычно успокаивают. Свежий воздух и открытое ночное небо приземляют и расслабляют. На улице это становится успокаивающим убежищем от безумия мира.

Если бы не тот факт, что последние две недели я каждую ночь проводил в объятиях Блайт Фэрроу, я бы сейчас крепко спал.

Я подбрасываю несколько поленьев в потрескивающий костер — искры разлетаются вокруг лагеря. Опершись спиной о седло, я кладу локоть на согнутое колено и открываю фотопленку на телефоне.

Я не признаюсь, сколько раз смотрел на фотографию, которую сделал тем первым утром. Чертово совершенство.

Трудно поверить, что это не первоклассная картина, на которую я смотрю: ранний свет, льющийся в комнату, сбитые простыни и ее чистая красота. Я был там. Это было реально. И я никогда в жизни не видел ничего более потрясающего.

На следующее утро, когда она проснулась в моей постели, это выглядело как будто перед тобой рай. Самая мягкая, гладкая кожа, окруженная ее любимым пушистым одеялом, похожим на облако. Крошечные веснушки на плечах и щеках выглядывают сквозь пряди растрепанных волос. Ее изящные руки покоятся над головой на подушке, которую целует сияние восходящего солнца. Сделать еще один снимок было проще простого.

Как-то так получилось, что я стал доставать телефон и фотографировать ее каждый день. Каждая была красивее предыдущей.

Мне не верится, что совсем недавно мы были совершенно незнакомы. Я прекрасно осознаю, что моя зависимость от нее наступила быстро. Я мог бы лежать здесь и корить себя за то, что слишком быстро привязался. Но не буду, потому что это не принесет мне пользы. Что бы ни случилось в ближайшем будущем, она вытатуировала себя на моей коже, и мысль о том, что у меня останутся лишь эти воспоминания вместо настоящей, замедляет мой пульс до коматозного состояния. Настолько, что у меня кружится голова, если я слишком долго зацикливаюсь на этом.

Я продолжаю листать каждое фото, усмехаясь и улыбаясь своим любимым. Все началось как одержимость ее телом и тем, насколько она для меня привлекательна. Но в итоге это стало напоминанием о том, какие чувства она во мне пробуждала. Будто она хотела быть рядом и каждый вечер безотказно возвращалась, чтобы заползти под простыни ко мне. Будто я не мог поверить, что эта умная, амбициозная, дерзкая женщина действительно лежит в моей постели каждое утро, прежде чем я ухожу на работу.

Я нажимаю на одну из фотографий, где она уже проснулась. Ее колени подтянуты к груди, она обнимает ноги, щекой опираясь на руки, голова повернута ко мне. Прядь волос свисает на лицо, но по ее выражению не ошибешься: удовлетворение. Счастье.

Моя.

Я выдыхаю и потираю лоб.

Если бы у меня была связь здесь, в глуши, я бы загуглил, как забыть девушку, с которой у тебя даже не серьезные отношения.

Ту самую, которая назвала меня «приятелем», когда я предложил подвезти ее в город на мамину операцию. Это прозвище заставило меня рвать на себе волосы.

К тому времени, как первый проблеск солнечного света показался над горизонтом, мы уже в седлах и гоним коров обратно к ранчо. Кажется, я наконец задремал прямо перед рассветом, получив меньше часа сна из-за моего почти навязчивого пролистывания коллекции фотографий Блайт. Я подношу кулак ко рту, чтобы прикрыть очередной зевок, когда лошадь поравнялась с моей.

— Ты в порядке, чувак?

Трипп ничего не упускает.

— Ага. Просто устал, — отвечаю я. Я ослабляю поводья и кладу пятку ладони на луку седла, пока мы едем вдоль стада коров.

— Как дела с твоей любовницей?

Моя лошадь несколько раз мотает головой и фыркает, выдувая пыль из ноздрей, будто знает, что я не собираюсь отвечать на этот вопрос. Трипп тоже знает, но все равно давит на мои кнопки. Он из тех парней, которые обожают такие разговоры. Я научился потакать ему ровно настолько, чтобы удовлетворить его стремление выудить информацию, но никогда не давать ему достаточно, чтобы поощрять его продолжать расспросы.

— Любовницы — это девушки, с которыми у тебя интрижка. Я бы никогда так не поступил.

— Ну, она тайная, так что подходит под определение любовницы, — усмехается он.

Я чуть не наклоняюсь и не бью его по лицу за то, что он так называет Блайт. Она многое, и тайна — одно из этого. Но не любовница. Это означало бы, что она мне безразлична. Но я начинаю понимать, что это не так. Совсем.

Я не могу рассказать, кто она, но он, очевидно, заметил, что это продолжающаяся история, а не просто интрижка на одну ночь. Он живет через холл, черт возьми.

Возможно, было бы облегчением довериться Триппу насчет моей текущей ситуации. Я знаю, что могу доверять ему хранить это в тайне от Уоррена, по крайней мере пока, но я не могу гарантировать, что Блайт не разозлится на меня за то, что я ему рассказал. Не потому что он узнал о нас, а потому что, как только она узнает, что я проболтался ему об этом, станет очевидно, что у меня есть к ней чувства. И я имею в виду не «дружеские с привилегиями».

В моей голове идет война, и я не очень хорошо это скрываю.

— Я просто подкалываю тебя, чувак. Хотел увидеть твою реакцию, — разражается он смехом. — Я знаю, что это Блайт.

Моя голова резко поворачивается в его сторону, и я натягиваю поводья. Пыль вздымается вокруг копыт моей лошади, когда она останавливается, и я поворачиваюсь к Триппу.

— Господи, ты чертовски драматичен. Я просто упомянул ее имя, а ты паникуешь, — смеется он. Его непринужденная личность обычно является желанным перерывом от серьезности Хестона и Уоррена, но сейчас я готов сбить его с ног за то, что он такой придурок. Он думает, это смешно.

— Какого хрена, чувак? Как?

Он пожимает плечами и ухмыляется, будто не может придумать ничего более удовлетворяющего, чем раскусить меня. Возможно, это первый раз, когда один из моих секретов был брошен мне прямо в лицо, и я даже не могу описать, насколько это неудобно. Я был недостаточно осторожен.

— Я пошел вернуть твой Stetson, который стащил, а из-под твоей кровати торчали ее розовые сапоги. Я довольно быстро сложил два и два, — его лошадь кружит, наблюдая, как стадо уходит вперед, и выражая беспокойство, что мы отстали.

— Так вот куда делась моя шляпа, — фыркаю я.

— Она была мне нужна. Моя погнулась в драке в баре пару недель назад, а ничто так не срывает трусики, как идеально отформованный черный фетр.

С этим не поспоришь.

Я оглядываюсь и делаю паузу, чтобы собраться с мыслями. Я умею хранить секреты, но, видимо, стал немного беспечен в сокрытии этого. Может, подсознательно я хотел, чтобы кто-то узнал. Эта мысль не так уж противна мне, как я думал, когда мы договорились держать все в тайне.

Блайт не из тех женщин, которых нужно прятать. Она из тех, кого нужно показывать. Заявлять на нее права. Колотить своими варварскими кулаками по груди и кричать с крыш, что ты тот счастливый ублюдок, в чьих объятиях она спит.

Я представлял, как могу держать ее за руку при всех. Или массировать ее ноги, пока мы лежим на диване, а не заперты в моей комнате. Я мог бы так легко убрать волосы с ее шеи и поцеловать ее, пока она печатает на компьютере за обеденным столом.

Но это всего лишь мое воображение. Глубоко внутри я знаю, что этого никогда не случится на самом деле. Я бы не стал подвергать ее такой опасности. И я никогда не смог бы быть достаточно открытым с ней, чтобы она доверилась мне в отношениях. Она заслуживает именно этого. Я просто не могу ей этого дать.

— Это не так уж важно, чувак. Не выгляди таким убитым. Я не выдам секрет.

Я смотрю ему прямо в глаза, выдавая смесь разочарования и серьезности. Он читает мои мысли по упавшему выражению лица.

— Это важно. Потому что сейчас я понимаю, что мне плевать, выдашь ты секрет или нет. Для меня она больше, чем просто внутренняя шутка между нами или грязный маленький секрет.

— Охренеть. Ты влюблен в нее, — бесстрастно произносит он. Его челюсть чуть ли не падает на землю, поросшую кустарником.

У меня нет духу это отрицать.