Пробраться на чердак до того, как проснется Кианна — проще пареной репы. Каждый раз, когда она оставалась у меня в квартире и на следующий день ей не нужно было на работу или учебу, она спала чуть ли не до полудня.

Я натягиваю шорты, ныряю в одну из двухъярусных кроватей и плюхаюсь в постель. Кровать твердая, как камень. Может, Гейдж не будет против, если я снова останусь с ним сегодня ночью. Может, его матрас идеально сочетает жесткость и мягкость. А может, множество оргазмов и большие сильные руки, обнимавшие меня всю ночь, — вот что заставило меня спать так хорошо. Но, черт возьми, я спала просто отлично.

Недолго — мы задремали только после трех ночи. Те крохи сна, что мне достались, были такими приятно-мирными и безмятежными, что я могла бы расплакаться, просто думая об этом.

Послевкусие прошлой ночи не отпускает меня: я по-прежнему чувствую себя невероятно расслабленной. Кладу руки за голову и улыбаюсь про себя. Не могу поверить, что действительно последовала совету Ки и позволила себе небольшой перерыв от переживаний о карьере.

Я думала, что это будет трудно. Лишь считанные разы за последнее десятилетие моя голова не была занята либо беспокойством о том, что нужно сделать, либо зарыта в книгу, либо вообще находилась в состоянии повышенной готовности.

Не буду врать и говорить, что это мне не чуждо, но на удивление оказалось легче, чем я думала.

Это чувствуется... хорошо. Лучше, чем хорошо. Это чувствуется правильным. Жизнь из, казалось бы, бесконечных смен в больнице никогда не ощущалась правильной. Как и то, что меня саму положили в больницу как пациентку, потому что я так безжалостно сосредоточилась на своих карьерных перспективах, что не считала приоритетом пить воду, есть или спать.

Кровать рядом со мной скрипит, и я приподнимаю голову, чтобы посмотреть в ту сторону.

— Эй, соня.

— Доброе утро, — бормочет Ки, все еще с закрытыми глазами. — Как ты уже встала? Ты вернулась так поздно прошлой ночью.

— О. Ага, не могла уснуть.

— С твоей мамой все в порядке? Ты почти ничего не объяснила, когда писала мне вчера.

— Думаю, да. Это долгая история, но у нее апноэ во сне. Ничего серьезного, но ей нужна стандартная увулопалатофарингопластика.

— Би, — смеется она. — Мне снова нужно засесть за учебники, потому что я понятия не имею, что это. Как, черт возьми, ты запоминаешь такое дерьмо?

Я подмигиваю и дважды стучу указательным пальцем по виску.

— Ладно, мега-мозг. Но ты не такая умная, как думаешь, — смеется она еще громче.

— А почему это?!

Я кидаю подушку прямо ей в лицо.

— Может, потому что это… — она указывает на мой живот. — Не твоя футболка.

Моя голова дергается вниз, на футболку, которая на мне. Черт.

— Должно быть, перепуталось в куче белья, которое я стирала.

Я так переживала, что нужно успеть подняться сюда до того, как она проснется и увидит, что я не спала в своей кровати, что забыла: утром я надела футболку Гейджа. Я не смогла удержаться. Она была такой мягкой и пахла точно как он. И у меня не было сил искать пропавшую толстовку, в которой я была прошлой ночью.

— Я никогда не встречала худшей лгуньи, чем ты! — я падаю лицом в подушку, одновременно смеясь и постанывая. — Я прощу тебя, если ты расскажешь, какой у него был член. И как сильно тебе хочется натянуть воротник этой футболки на нос и вдохнуть его запах? — ее хихиканье заставляет меня чувствовать себя более непринужденно.

Я никогда не планировала скрывать это от нее. Но я переживала, как завести об этом разговор. Гейдж дал понять, что не хочет, чтобы кто-то знал о нас, и я просто хотела это уважать. Я должна была предупредить его: Ки ни за что на свете не продержится и десяти секунд, прежде чем все вынюхает.

— Я не собираюсь описывать тебе его член. И я не хочу вдыхать его запах, — вру я.

— Охренеть. Значит, он большой, — ее глаза расширяются до размеров луны. Она обнимает подушку, будто ей нужна поддержка, чтобы переварить этот разговор. — Моргни два раза, если он большой!

— Не глупи, — закатываю я глаза. А затем моргаю дважды.

Она вскакивает с кровати, хихикая, и я кидаю в нее еще больше подушек.

— И сколько писем ты уже посмотрела этим утром?

— Нисколько.

Она хлопает в ладоши и взвизгивает.

— Вот это я люблю слышать! Это потрясающе. Я за команду Гейджа. Он тебе подходит.

— Подходит? Ты его почти не знаешь, — смеюсь я. — Как ты можешь знать, что он мне подходит?

— О, я не знаю. Судя по всему, он успешно отвлекает тебя от работы пока ты здесь. У него большой член. Ты светишься. Выбирай.

— Я не свечусь, — я прикасаюсь руками к щекам. Они и правда теплые. — И это самое клишированное, что я когда-либо слышала.

— Это не клише, если это правда! — кричит она, сбегая вниз по лестнице.

— Пошли, я умираю с голоду!

Я ожидала увидеть в холодильнике разве что пиво и стейки. Эти ожидания оправдались на все сто.

— Есть что-нибудь в кладовой? — спрашиваю я, стоя перед открытым холодильником.

— Да, — она подходит к островку и бросает на него кучу пакетов Ziploc с каракулями на этикетках. — Домашняя вяленая говядина. Много.

— Не самый аппетитный завтрак, — морщусь я. — Одевайся. Мы идем в «Софию».

Запах утренних буррито с зеленым чили и черного кофе доносится до патио еще до того, как мы входим в кафе. Я мечтала о здешней еде с тех пор, как уехала. Мне нравятся бейглы, выпечка и маффины — как и любой другой девушке. Но в завернутых в фольгу буррито из «Софии» есть что-то такое, отчего мои глаза сами закрываются, а голова откидывается назад.

Здесь много народу — яблоку негде упасть. Винтажные разномастные стулья и маленькие уголки для чтения и болтовни — все такие же, как я их помню. Утешительно бывать в местах, которые напоминают о более простом времени в жизни.

— Пожалуйста, скажи, что еда такая же вкусная, как пахнет, — говорит Ки.

— Лучше, — я улыбаюсь, и мы пробираемся ближе к стойке.

На секунду я думаю заказать что-нибудь для Гейджа, чтобы потом отвезти ему. Я быстро отбрасываю эту мысль. Он мне не парень — и уж точно мне не нужно носить ему еду, только чтобы поглазеть на него. Неважно, насколько он горяч.

— 49! — кричит официантка из-за прилавка. Мужчина средних лет в куртке Carhartt пробирается сквозь толпу, чтобы забрать свой заказ.

Хотя здесь мне все знакомо, сейчас куда более оживленно, чем я помню. Конечно, по утрам тут всегда было полно местных, но сейчас — просто хаос, все битком.

— Следующий! — кричит София из-за кассы.

— У тебя осталось чоризо? — спрашиваю я.

Она резво поднимает голову от своего блокнота и улыбается так широко, что глаза почти исчезают.

— Я надеялась, что ты придешь, какой сюрприз! О! — у нее наворачиваются слезы, и она тянется через стойку, чтобы обняться.

— София, это моя подруга Кианна, — я протягиваю руку в сторону Ки, представляя их.

— Обожаю твое очаровательное кафе! Не могу дождаться, чтобы попробовать еду, — говорит Ки, пока София обнимает и ее.

— Это просто замечательно. Я так рада, что вы смогли прийти на закрытие, — говорит София.

— Простите, — я качаю головой. — На что?

— Сегодня. Вечеринка по случаю закрытия, — она жестом указывает на толпу позади нас.

Закрытие? Я не могу представить, что этого места больше не будет. Прошло так много времени с тех пор, как я была здесь, но воспоминания такие же свежие, как если бы я заходила сюда за кофе каждый день последние десять лет.

Я оглядываюсь в поисках большого бордового бархатного кресла в углу у окна. За ним стоит маленький потертый книжный шкаф. Я не могу сосчитать, сколько раз я сидела там девчонкой, корпя над учебой. София приносила мне бесплатный кофе и обычно заставляла есть свою «оставшуюся» еду. Я знала, что это на самом деле не остатки — она просто любила меня кормить. Она заботилась обо мне здесь.

Когда я поворачиваюсь к ней, то не могу скрыть опустошения на своем лице.

— Но... почему?

Заметив мой шок, Ки берет меня за руку.

— Ах, — София машет рукой перед собой. — Нет смысла суетиться. Просто пришло время отпустить, и все.

Я не убеждена. Это больше, чем просто ее кафе — это ее жизнь. Так было всегда. Оно было в ее семье годами, и она такая... талантливая. Этот город уже не будет прежним без этого уютного местечка для завтрака. Я даже не могу этого представить.

Конечно, мой первый инстинкт — вмешаться и помочь, чем смогу, чтобы спасти его. Это то, что я делаю. Я забочусь о других, особенно когда это что-то значит для меня.

— Я вижу, как крутятся твои мысли, — успокаивает она. — Не делай этого, милая. Со мной все будет в порядке, — она похлопывает меня по руке и одаривает сочувственной улыбкой. Но я вижу ее насквозь: ей больно.

Мои пальцы сжимают столешницу из вторичного дерева, и я выдавливаю улыбку в ответ. Последнее, что ей нужно — чтобы я ворвалась сюда, требуя подробностей или устраивая сцену.

Поэтому мы заказываем по одному из каждого пункта меню.

Я случайно знаю пару парней, которые не отказались бы от горячего завтрака.

Только не раньше, чем я незаметно расспрошу всех, кого знаю в кафе, о том, почему «У Софии» вот-вот канет в лету.