Сжимать бедра, чтобы притупить ноющую боль между ног, — единственное, что удерживает меня приклеенной к сиденью до конца поездки.

Нуждающаяся, нетерпеливая часть меня умоляет посмотреть, что бы сделал Гейдж, если бы я набросилась на его сильные бедра, обвила руками его твердые округлые плечи и разожгла искру между нами прямо сейчас. Более реалистичная и осторожная часть меня рада, что у меня не будет такого шанса, потому что грузовик медленно ползет по узкой подъездной дорожке.

В поле зрения появляется выцветшая вывеска, которая, кажется, когда-то была белой, а теперь стала коричневатой, с надписью «Продовольственный банк Вестриджа». Прямо за ней — кирпичное здание. Гейдж объезжает его, и я понимаю, что это наш пункт назначения.

Вместо того чтобы задавать вопросы, я снова натягиваю сапоги и следую за ним к кузову грузовика, чтобы помочь с разгрузкой. Там стоят пенопластовые контейнеры, которые нужно занести внутрь. И они тяжелые. Когда Гейдж снова выходит на улицу за следующей партией, я приподнимаю крышку одного из них и заглядываю внутрь. Там — стопки замороженного мяса разных сортов. На этикетке написано: «S Ranch». Через секунду Гейдж возвращается с ящиком, полным овощей. Я бросаюсь вперед, чтобы поймать несколько штук, вывалившихся через край.

— Это много еды, — говорю я.

— На самом деле не так уж много. Весной и летом мы обычно привозим больше. В это время года не так много свежих продуктов.

Мои глаза расширяются.

— И вы жертвуете все это? Как часто?

Он прочищает горло и отводит взгляд.

— Ранчо жертвует. Каждую неделю.

— Ну, кто это у нас тут? — на кухню заходит высокая женщина с короткими каштановыми волосами. В ее голосе чувствуется приветливое тепло, а кремовый фартук в мелкий голубой горошек завершает образ.

— Это Блайт Фэрроу. Сестра Уоррена, — его рука ложится мне на поясницу, уничтожая последние остатки моей решимости. Как бы мне ни хотелось остаться здесь и поболтать, я лучше уйду и узнаю, каково это — когда его руки касаются других частей моего тела.

Я поправляю выражение лица и вежливо протягиваю руку для рукопожатия, но она обнимает меня вместо этого.

Она все еще крепко меня сжимает и говорит:

— Я мисс Линн, — когда она отстраняется и держит меня на расстоянии вытянутой руки, я улыбаюсь. — Приятно познакомиться, дорогая. Сестра Уоррена? Я встречалась с твоей мамой в книжном клубе в прошлом месяце. Она хвасталась вами, пока у нее горло не заболело, — смеется она.

Это похоже на маму, которая всегда всем рассказывает, чем занимаются ее двое детей, даже если никто не спрашивал. Я даже не могу представить, какой невыносимой она станет с незнакомцами, когда у нее появятся внуки: бесконечные непрошеные фотографии и видео детей.

— Как она, кстати? Ну, со всем этим... — у мисс Линн озабоченное выражение лица, и она делает круговое движение пальцем у рта.

Я в замешательстве.

— С чем?

— С апноэ во сне? С операцией? — уточняет мисс Линн.

Звонит телефон, и Гейдж тянется в задний карман.

— Мне нужно ответить, извините. Скоро вернусь, — он выходит из кухни, прежде чем ответить.

Моя голова резко поворачивается к мисс Линн, и мне хочется закричать, расспрашивая ее о каждой детали. Я не слышала ни слова о том, что моя мать борется с апноэ во сне или перенесла какую-то операцию. Разум кружится и мечется во все стороны, представляя наихудшие возможные сценарии. Она замечает беспокойство на моем лице и мгновенно кладет руку мне на предплечье.

— О, дорогая. Я в ужасе, что просто выпалила это. Я думала, ты знаешь.

Это удар под дых. Конечно, я должна была знать. Она моя мать.

— Это не ваша вина. Меня давно не было дома, — очень давно. — Я только приехала в город несколько дней назад, — это звучит как идеальное оправдание того, почему я не в курсе всех здешних событий. Но для меня это позор. Я горжусь тем, как сильно забочусь о своей семье. Вся моя жизнь строится вокруг возможности заботиться о них. Зачем ей скрывать это от меня?

Мисс Линн кажется милой и сердечной женщиной. Понятно, что она та, кому моя мать, должно быть, доверяет. Я делаю неровный выдох.

— Я... — качаю головой и начинаю объясняться, но она меня перебивает.

— Присядь, — предлагает она, мягко кладя руку мне на плечо. Я сажусь на высокий стул у стойки, а мисс Линн направляется к холодильнику, берет газировку и протягивает ее мне.

Холодный шипучий напиток помогает.

— Спасибо.

— Конечно, дорогая. Я знаю, мы только что познакомились. Но я буквально вижу, как из твоей головы поднимается пар стресса, — смеется она. — Хочешь поговорить об этом?

Храбрость — штука хитрая, особенно когда она нужна больше всего. Я глубоко копаю, чтобы найти свою, но она не поддается. Мне кажется, я не могу поднять глаза, чтобы встретиться взглядом с мисс Линн и выплеснуть словами все свои тревоги, стрессы и проблемы. Она тоже это знает, потому что ее спокойный голос вытягивает из меня по крайней мере одно предложение.

— Блайт?

— Все — полный бардак, — шепчу я. Слезы наворачиваются на глаза, и я ненавижу это. Ненавижу с огненной страстью, потому что, как только эмоции начинают выливаться наружу, их трудно остановить. А я здесь с Гейджем, с которым только что согласилась на ни к чему не обязывающие отношения «друзья с привилегиями». Как же это смущает.

Теперь этой милой женщине, которую я едва знаю, предстоит увидеть, как уродливая голова моего отчаяния поднимается и предстает во всей красе. Просто мое чертово везение. И я не уверена, что меня расстраивает больше — унижение этого момента или тот факт, что, по-видимому, моей матери нужна операция, а она даже не удосужилась рассказать мне об этом.

Безжалостное жжение разгорается в груди. Я тру это место, пытаясь заглушить его.

— Ты в порядке? — спрашивает глубокий голос Гейджа из другого конца комнаты. Но едва я успеваю это услышать, как он уже рядом, и его рука ложится мне на плечо.

— Моя мама... — я шмыгаю носом и снова тянусь к газировке, которую дала мне мисс Линн. Сделав глоток и покачав головой, я встаю и улыбаюсь. — Спасибо, — говорю тихо.

Моя храбрость, может, и не появилась, но мозг все еще работает. И я не собираюсь извиняться. Поблагодарить кого-то за доброту вместо того, чтобы извиняться за свою слабость — вот мой любимый способ вернуть себе власть в такие моменты.

— Я бы с удовольствием приехала в другой раз и помогла, чем смогу. Не возражаешь подбросить меня снова до дома родителей? — спрашиваю я на Гейджа. Возможно, он видит насквозь мое спокойное притворство, но не показывает этого.

— Конечно, — говорит он. Затем он берет меня за руку, держит ее тепло и крепко. Это до безумия успокаивает. Я почти хочу поддаться порыву прижаться к его боку и обхватить другой рукой его руку. Но опираться на кого-то в буквальном смысле — это уже слишком. Я не собираюсь, пошатываясь, выбираться отсюда, цепляясь за этого мужчину, как бы хорошо он ни заставлял меня себя чувствовать.

Я выдавливаю напряженную улыбку и отпускаю его руку, когда мы делаем шаг к двери. Он смотрит на меня долю секунды — я замечаю это: разочарование. Затем осознание. Это было инстинктивное движение — взять меня за руку.

Поездка обратно к дому моих родителей проходит в полной тишине. Мы оба понимаем, что задавать вопросы или открываться — опасная территория.

Я достаю телефон, чтобы написать Ки и дать ей знать, что вернусь не скоро. Я знаю, что она планировала сегодня подольше полежать в ванне, сделать маску и почитать книгу, прежде чем я помогу ей собраться вечером. Я не знаю, сколько времени это займет, но, возможно, ей придется начинать без меня.

Когда я открываю дверь и ставлю одну ногу на землю, Гейдж наконец подает голос.

— Эй, — он держит одну руку на руле, а другую на рычаге переключения передач. Его шляпа сдвинута назад, толстая прядь темных волос падает на лоб. Вместо того чтобы отвечать, я просто встречаю его взгляд и приподнимаю брови в ожидании того, что он собирается сказать.

— Просто... напиши мне, — он пытается скрыть это, но невозможно не заметить беспокойство в его тоне. То, как сжимается его челюсть, говорит о том, что он сдерживается. Это делает нас похожими.

В идеальном мире я уже позволила бы ему обнимать меня всю дорогу сюда. Рассказала бы ему всю свою жизнь. Выговорилась бы о том, как волнуюсь о своей семье. Пригласила бы внутрь для моральной поддержки. Попросила бы совета. А потом позволила бы ему поцеловать меня, когда мы вернемся домой.

Но мы не делаем ничего из этого. Так что его челюсть остается сжатой, а мой позвоночник прямым. Ни капли расслабления или успокоения, которые я могла бы почувствовать, если бы позволила себе это.