Зимнее утро долгое, темное да холодное. За окном не видно ни зги, а уже надобно подниматься. Заместо скотины у Мороза были волчья стая да зайцы с белками, и за ними он следил сам. Дальше следовало обойти владения, проверить, надежно ли укрыта земля белым саваном, укутать голые деревья снегом от вездесущего ветра. Шаловливые нечистики все норовили озорничать не в срок, и за их сном Мороз следил тоже. Раз в месяц набивал он тучи порошей, чтобы опосля они рассыпали ее по окрестным деревням, напоминая о Морозовой власти. Словом, дел вне избы было поболе, чем внутри. Но Стужа, по вживленной под кожу привычке, подымалась всегда первой да собирала господину узелок, чтобы за день в лесу не мучился голодом. После снова забиралась на лавку и прикидывалась спящей, пока хозяин не выйдет за порог, – так Стужа робела пред ним, грозным Морозом.

Но нынче утро было иным. Девица, почти что нагая, в спущенной до пояса рубахе, с задранной поневой, льнула к Морозу всем телом – грелась и его грела, сама того не понимая. Потому всего меньше колдуну хотелось покидать постель. Снаружи равнодушная зима, а в избе Стужа. И как знать, чего захочет она, пробудившись. Ну как не испугается сотворенного ночью, а опять потянется за поцелуем? Уж он бы ее уважил!

Мороз накрыл ладонью трепетную грудь, не желая будить, но втайне надеясь, что невеста сама проснется. Губами коснулся молочной кожи, маленько прикусил. Тело, молодое, горячее, мигом отозвалось, но усталость после колдовской пляски оказалась слишком велика. Стужа сморщила нос и повернулась на другой бок, а Мороз, пообещав себе, что по возвращении не выпустит девку из объятий, хоть она проси, вздохнул и вылез из-под одеяла.

Во дворе он взбодрил тело, омывшись свежевыпавшим снегом.

– Эт-та еще… – Мороз умолк на полуслове: углядел свое отражение в льдине окна и не сразу узнал. Присмотрелся, почесал подбородок с темной щетиной, протянул: – Да-а-а, неплох.

И про себя добавил: «Постарел и исхудал, но все же не стыдно девицу приласкать». Сколько времени минуло с тех пор, как Сизый лес стал ему тюрьмой? Уж и не одно поколение селян сменилось. Мороз не считал. К чему считать, коли ждать нечего? Год за годом одно и то же, год за годом клятый холод и одиночество. Иногда, если дела были плохи, к нему отправляли невест. Девки, красивые, полные, румяные, угасали, едва успевая пересечь границу. Ничего не оставалось от них: холодела кровь, пропадал пламень из очей, смерзались губы… Но Стужа… Стужа была иной. Не отступила перед проклятием Сизого леса, не убоялась зимнего господина, не… не остыла. И теперь уж Мороз не позволит, чтобы с нею случилась беда. Только бы она дотянула до весны…

О том, что, едва дневное светило повернет коло[34] года к теплу, Стужа воротится домой, колдун старался не думать. О том, как он попытается ее удержать, – тем паче.

* * *

Стужа распахнула глаза до срамного поздно. А что бы и не поспать? Под окном не ругались соседки, в клети не пробовал голос петух, не бранилась мачеха, мол, лежебока нашлась. Сизый лес, что должен был стать последним пристанищем невезучей девки, вдруг домом оказался. И все-то в нем было ладно! Перина мягка, свежевыпавший снег чист, синицы, любопытно заглядывающие в окно, сыты, а синий пламень в печи хоть и не грел, но освещал комнатушку добрым светом.

Девка потянулась, села и мигом покраснела, вспомнив, что творилось минувшей ночью. Будь рядом колдун, она бы со стыда сгорела! Но Мороз, по обыкновению, покинул избу до рассвета.

– Ох, что будет… – пролепетала девка.

Нанушка вот с женихом намиловалась до того, что чрево отяжелело. Уж не выйдет ли так, что Стужа и сама…

Она откинула одеяло и подскочила к зеркалу, на ходу подтягивая спущенную с плеч рубаху. Поглядела с одной стороны, с другой, поворотилась… Нет, живот не округлился. Да и с чего бы? Но Людота, раз потискав славницу, возвращался снова и снова. Верно, Морозу тоже мало будет. Как долго прожил он в Сизом лесу один? И чего будет ждать, когда вернется на закате? Румянец стек со щек на шею, а там и на грудь, а Стужа поняла страшное: ей не бежать прочь от развратника хочется, а приблизить вечер неймется.

От волнения день не ладился. Валились из рук плошки, спорил, не желая создавать снедь, волшебный ларец, а к обеду и вовсе прямо с потолка на свежевыметенный пол повалил град. Да как повалил! Не посыпался мелкой крупкой, а прямо-таки камнями падал! Разбились в черепки плошки на полке, поджал лапки и забился в угол ларец. Сама Стужа взвизгнула и, подобрав подол, вспрыгнула на постель, но и та уже покрылась ледяными бусинами. Градины рождались из черного марева, зависшего под потолком, и никак не заканчивались. Они катились за шиворот и били по лбу, одна угодила в глаз.

– Все Морозу скажу! – пригрозила Стужа невидимому врагу, схватила тулупчик и, пряча голову, бросилась наружу.

Если в доме воцарилась непогода, то вне его, напротив, было чудо как хорошо. Дневное светило висело высоко над лесом и высветлило поляну до слепящей белизны. Оттого гуще и темнее казались тени под мохнатыми лапами елей, что окружали двор, но на них Стужа не глядела. Она смотрела на небосвод, такой чистый и ясный, что глазам делалось больно, а по щекам катились слезы. Хотелось смеяться, плясать, как минувшей ночью плясали нечистики. В Смородине, родной и знакомой до последнего гвоздя, никогда не бывало такой чистоты. Тележными колесами дороги извечно перемалывало в кашу изо льда и грязи, запахи хлева и перегноя мешались с ароматами стряпни и мокрой шерсти, снег подле изб покрывался копотью и помоями. В Сизом лесу же снег всегда оставался нетронутым, ровно невеста перед тем, как разула суженого.

Стужа плотнее запахнула тулуп. Сегодня она разует Мороза. Но, как бы то ни было, он никогда не станет таким мужем, каковыми становятся парни из деревни. Ласка не обратится грубостью, а нежные слова не сменятся бранью. Белоснежный убор невесты никогда не уступит застиранному платку мужатой бабы, как красота Сизого леса не уступает талой весенней затхлости. Стужа глубоко, сладко вдохнула и сказала сама себе:

– Я никуда не уйду.

Стоило словам сорваться с губ, как все переменилось. Затих грохот града в избе, словно смирившись, что девку изгнать не выйдет, закачались деревья, роняя снежные шапки, на солнце набежала туча. А из глубины леса послышался голос:

– …а-а-адушка…

Стужа попятилась. В прошлый раз ничего хорошего от пришельца она не дождалась. Но голос не затихал:

– …спи, ла-а-адушка, спи, ми-и-илая…

Не крик, не мольба о помощи заплутавшего путника, а пение – ласковое и покойное:

– Спи, до-о-о-оченька роди-и-и-имая…

Стужа заметалась. И Мороза ослушаться не можно, и человека бросить замерзать нельзя. А голос все звучал, и как будто знакомый… А потом Стужа узнала его и сама не поняла, как так вышло, что бежит через поляну, придерживая тулуп негнущимися пальцами, что ныряет в заросли, а снег сыплется на голову, холодит шею, но в груди и того холоднее.

Женщина пела колыбельную. Ту, которую Стужа так ни разу и не услышала, но не спутала бы ни с какой другой песней.

По глазам хлестали ветки, ноги увязали в сугробах, белая коса нацепляла репьев да прутьев. Но Стужа того не замечала. Она лишь слышала голос, и все сокровища мира готова была отдать – лишь бы он не умолк.

Та, что пела, стояла в тени пушистой елки, прижимаясь челом к стволу. Стужа замерла в двух саженях от нее. Замерла – и не могла вымолвить ни слова. Она никогда не видела ее, не помнила и даже по рассказам батьки не могла сложить образ. Но узнала сразу. Женщина оборотилась, и лишь тогда к Стуже вернулся дар речи:

– Матушка…

Она была такой, какой девица и представить не осмеливалась. С теплой улыбкой и россыпью морщинок, уставшая, но такая счастливая! Мать походила на дочь, как одна капля воды на другую.

На руках она держала сверток из тряпок – баюкала его, как могла бы баюкать Студеницу. А по поневе расплывалось алое пятно.

– Она родилась мертвой! – пожаловалась женщина.

Не ужаснулась, а пожаловалась, как на погоду опостылевшую.

Стужа ответила, хотя заместо слов из горла раздался хрип:

– Да. Но ее выходили…

– Она должна была остаться со мной! Ее отняли у меня! Тебя отняли, – добавила она. Очи женщины сверкнули белизной.

Девку словно за горло схватили: непреодолимая сила захлестнула ее и поволокла к женщине, так похожей на мать.

– Ты не она! – закричала Стужа. – Не она! Она умерла родами!

– И ты должна была умереть с нею вместе. Но бросила, оставила одну в этом бесконечном холоде… Разве так можно?

– Кто ты?

– Не узнаешь меня? – Она ласково поправила одеяльце, а Стужа подумала, что всего меньше хочет увидеть лицо младенчика. – Мы столько ночей провели вместе, так долго беседовали…

– Ты… та? Та, что приходила после заката?

– Я приходила и днем. Наблюдала, думала, шептала. Но ты не слушала.

Удавка на горле ослабла. Еще малость – и Стужа могла бы сбежать. Но образ мертвой женщины держал ее покрепче привязи.

– Прежде ты не показывалась при свете солнца.

– Прежде у меня не было такой силы.

– А теперь?

– А теперь ты нарушила запрет и сама впустила меня.

И верно, неспроста колдун так осерчал, застав девку вне защиты крепких стен. Первым запретом было покидать их. Вторым – говорить с незнакомцами. Стужа нарушила и то и другое.

– Я не по своей воле покинула двор!

– Но по своей заговорила с чужаком.

– Он был твоим слугой?

– Слугой? – изумилась тень. – Он был тем, кто помнит, с чего началась зима.

– С чего же она началась?

– С меня.

Старшие врали, будто прежде землю не сковывал холод, поля не промерзали и деревни не кутал белый саван снега. Будто прежде всем хватало урожая, а козы плодились дважды за год. Но те времена отчего-то минули. Видно, боги разгневались и наслали на людей зиму. А может, еще кто…

– Покажись настоящей, – попросила девка. – Нет мочи… глядеть…

– На ту, кого ты убила? Полноте, могла бы уж и привыкнуть. Мороз ведь привык.

Стужу пробрал такой озноб, какового она не чуяла ни в Сизом лесу, ни в деревне за всю жизнь.

– Ты прежняя хозяйка этих мест? – догадалась она. – Твою власть Мороз отнял?

– Да.

– Почему?

Тень подразнила ребенка козой, но тот не отозвался. Ответила:

– Потому что лиходей. Мне было так холодно… Так одиноко. Он обманул меня, забрал все, что было мне дорого. Так же он поступит и с тобой.

– У меня нечего забирать, – развела руками Стужа.

– У всех есть. Даже у такого, как он. А у тебя и подавно.

Кровь скатывалась по ногам покойницы багряными бусинами, выкатывалась из-под поневы на снег, но не топила его, а лежала, как ягоды рябины. Та, что притворялась матерью Стужи, пошла по ним, как когда-то и сама жертвенная невеста ступала по гроздьям. Девка подобралась: сумеет ли сбежать, если бросится прямо сейчас? И спрячется ли за стенами избы, или после нарушенного запрета они не защитят ее? Быть может, получится потянуть время?

– Как твое имя? У всякого живого существа оно есть.

– У живого… – Уголки тонких губ дрогнули. – У живого – пожалуй. Но не только. У меня тоже оно было.

Она приблизилась к Стуже так быстро, что сердце не успело отсчитать ни единого удара. Раз – и вот уже перед самым носом у девки стоит тень, каковой представала гостья в окне. Она улыбнулась безгубым ртом и накрыла черной ладонью Стужины очи.

В один миг Стужа оказалась там, где родилась тень. Повсюду тьма. Бархатистая, знакомая, мягкая. Но холодная, как лед.

– Кто-нибудь! – хотела позвать Стужа. – Эй, люди!

Но ни людей, ни речи людской там не было. Лишь пустота – странно спокойная и ласковая.

Спустя время тьма родила свет, но даже свет тот был колючим и холодным. Огни зажигались справа и слева, вверху и внизу, впереди и позади, и не было им числа.

– Так рождаются холодные звезды, – шепнула на ухо тень. – Так родилась я. Холодной. Мертвой. Имя мне Студеница.

– Тебя назвали как меня…

– Нет. Это ваших покойников нарекают моим именем.

Время шло, на земле умирали люди, отправляясь на плащ Хозяйки Тени. И звездам, холодным и горячим, делалось тесно на ночном небосводе.

– Они толкались, дрались за место, шипели друг на друга, как голодные змеи, – рассказала Студеница. – Пока однажды меня не сбросили вниз.

– К нам?

Стужа не услышала своего голоса, но Студеница смогла.

– Знаешь, почему ваши дети кричат при рождении? Когда тебя выдирают из материнского чрева, это больно. Вы кричите – кричала и я. Но на мой крик не сбежались няньки, меня не напоили молоком. Мой крик посчитали проклятием и назвали Зимой.

Вместо темноты пришли краски, яркие и сочные, каковых Стужа никогда не видала. Вокруг выросли высокие дома с мозаичными стенами, девки с лентами в волосах, смеющиеся парни.

– Мне было больно, и я кричала, – повторила холодная звезда.

Ее слова обратились вьюгой. По самые крыши замело снежной порошей дома, взвизгнули и бросились бежать девки. Воины хватались за мечи, но обращались ледяными статуями. А вьюга все не унималась. Она неслась по деревням и весям, обращая одно поселение за другим в белые погосты. Неслась до тех пор, пока не встретила его…

Стужа узнала того, кто позже нарек себя Морозом. Он был моложе, а плечи его еще не ссутулились от неподъемной тяжести долга. Он преградил вьюге путь и сказал:

– Я слышу твою боль. Я чую, как тебе холодно. Поговори со мной.

Метель обратилась женщиной, и Стужа обомлела. Белая коса, синие очи и платье, что подсунул ей колдовской ларец. Сизый лес в самом деле превратил Стужу в Студеницу. И посох! Тогда ледяной посох принадлежал истинной хозяйке… Она заперла в нем холодные ветра. Она поверила Морозу, потому что прежде не ведала обмана.

– Тебе больно? – спросил он.

Студеница вытолкнула из смерзшейся груди:

– Так… холодно.

Не было битвы и противостояния. Земное тепло не поднялось супротив небесного хлада. Мороз лишь сказал:

– Я согрею тебя.

И привлек Студеницу к груди. Накрыл широкой ладонью ее руку, сжимающую посох, и сила, заключенная в нем, признала Мороза за своего. И тогда он вырвал посох из тонкой руки и ударил так сильно, что пронзил Студеницу насквозь.

Стужа закричала, хватаясь за грудь. Казалось, это ее ребра ломаются от удара, ее кровь брызжет из грудины и падает наземь ледяными алыми бусинами. Но видение развеялось, и девица снова оказалась посреди Сизого леса, а пред нею стояла холодная звезда с лицом матери.

– Он обманул тебя?

– Клялся помочь, но отнял все, что делало меня мною, а потом убил.

Грудь саднило, к горлу подкатывала тошнота. Не ее Мороз предал и убил, не ей пронзил грудь. Тогда отчего же так больно?

– К чему все это?! – Стужа покачнулась и упала на колени. – Чего ты хочешь?

– Чего хотела всегда: впусти меня. Дай покинуть это проклятое место. Освободи!

– Тогда ты заморозишь все вокруг… Всех.

– Я дарую им покой. И тебе тоже. И… ему. Моя сила слишком велика для одного человека. Твой Мороз не справляется с ней, он уступает мне год за годом. Он мечтает освободиться.

– Я спрошу его! Мороз не солжет, он скажет мне правду. Быть может, он помнит иначе…

– Конечно же, он помнит иначе. Они всегда помнят иначе… Но спроси еще, что сталось с девушками, которых отправляли в Сизый лес до тебя. А я подожду. Ты сама позовешь меня.

– Нет, постой!

Но ветер высоко взметнул снег, и Студеница растворилась в белом мареве.