Закат расплескал по лесу алый кисель. Пропала невинная белизна снега, не стало мягкой опушки на ветвях, исчезло разбросанное по насту серебро. Лишь лужи багрянца растекались по полянам, капали с еловых лап, бурлили в низинах. Не к добру!

Мороз как мог спешил домой, но, словно нарочно, нечистики преграждали дорогу: топили лед в оврагах, цепляли мохнатые бока туч за деревья. Сизый лес все чаще восставал супротив господина – нутром чуял ярость прежней хозяйки. Гадина становилась сильна как никогда, и Морозу следовало бы убить ее, как он делал уже не однажды. После ее смерти лес затихал на год или два, а если везло, как в прошлый раз, то и на все шестнадцать. Но на сей раз все шло наперекосяк с самого появления Стужи. И, вот беда, Мороз уже не хотел ничего менять…

Он спешил домой не для того, чтобы придумать, как в очередной раз победить холодную тварь. Он спешил, чтобы прижать к груди девицу, ощутить жар ее кожи, прильнуть губами к шее. А дальше будь что будет. Довольно он сдерживал зиму!

Только чужака лес может заблудить. Для того, кто провел в нем не один век, каждое дерево помнил еще росточком, все знакомо. И вслепую Мороз не прошел бы мимо избы, особливо теперь, когда было кому его ждать. Потому он отвлекся: поразмыслив, зачерпнул снега и смял в кулаке.

– Будет девице подарок, – решил колдун.

Раскрыл жменю – на ладони лежал сверкающий камень немыслимой красоты. Мороз хмуро покачал головой: камень был красив, но не краше, чем очи жертвенной невесты. К первому самоцвету добавился второй, за ним третий. Синий, зеленый, рдяной и лазоревый… Они спорили, чьи грани сияют ярче, но все одно казались недостаточно хороши. Колдун вытянул серебряную нить из ледяной иголки, подул, припечатывая к ней камни. Славное вышло ожерелье!

Он шагал привычно, не поднимая головы, и разглядывал подарок: угодит ли? Оттого заметил неладное тогда только, когда встал на первую ступень крыльца.

Стужа стояла в проеме распахнутой двери, а за ее спиной, как озорной щенок, носился ветер. Коса невесты растрепалась, белые пряди лежали на плечах, а платье на ней было то самое, каковое Мороз никогда не смог бы забыть. Синее, ровно холодное зимнее небо. То, в котором предстала пред ним Студеница.

– Я велел не надевать этот наряд, – рыкнул колдун.

– А я ослушалась, – спокойно ответила Стужа. – Я говорила с ней сегодня.

Ожерелье с драгоценными каменьями выскользнуло из руки и нырнуло в сугроб.

– Запрет нарушила?

Стужа нахмурилась, вспоминая:

– Нет. Ты запретил общаться с чужаками. А Студеница мне уже родной стала.

Мороз откинул в сторону посох и взлетел по ступеням. Стиснул хрупкие плечи, пытливо заглянул в глаза:

– Что она наплела тебе?! Она врала!

Стужа не противилась.

– То не вранье, что чужая правда…

Она вывернулась и спустилась в снег. Тут только Мороз заметил, что ноги ее были босыми.

– Застынешь, – только и сказал он.

– Да.

Длинные рукава одеяния мазнули по снегу – остался след, словно от птичьего крыла. Стужа подошла к посоху, но не спешила его касаться. Лишь всмотрелась в переливы серебра на ледяном навершии.

– Сызмальства я болтать была не приучена. Зато много глядела и думала. Но одно так и не поняла.

– Что же?

– Что сталось с девицами, которых отправляли в Сизый лес до меня?

Прежде Мороз мог бы спрятаться за бородой. Нынче сразу стало видно, как стиснулись зубы, как заострились скулы и напряглась шея.

– С тобой такого не будет.

– Это не ответ.

Он подался к ней, поймал за локоть, прижал к груди и держал так, пока девка не перестала трепыхаться. После губами легко коснулся волос.

– Не позволю, чтобы такое случилось с тобой. Будь что будет, но…

Стужа перебила:

– Ты убил их, верно?

Мороз молчал, не находя в себе сил ни ответить, ни разомкнуть объятия.

– Верно, – сама себе кивнула Стужа. – Как?

– Тебе не нужно знать.

– Я уже знаю. Но хочу, чтобы ты сказал.

На лице колдуна отразилась мука. Зубами стянул он рукавицу и поманил колдовской посох. Девке помстилось, что ледяное навершие сплошь покрылось кровью. Или то всего лишь отблески заката?

– Покажи, – твердо приказала она. – Я хочу увидеть твою правду.

Он процедил:

– Как пожелаешь.

Воздух застыл, как случается в самый лютый мороз. Казалось, ножом можно резать, а после вытачивать картинки, как на деревянной доске. Взвыл буран, снег взвился с земли. А в метели словно раскаленным угольком вычерчивались образы.

Холодная звезда упала с небес на теплые земли и прокатилась по ним мертвенным холодом. Погибли посевы, околел скот, плесенью инея покрылись стены изб. Но зима, одинокая, напуганная, продолжала лютовать.

Тот, кто позже стал добровольным пленником Сизого леса, потерял отца и мать, потерял сестру и братьев, потерял дом. Не стало ничего, что можно защитить. И он отправился вослед за своей бедой. Он гнался за холодной звездой, терял ее и вновь находил по обледенелым скелетам изб.

Когда они встретились, усталость выморозила из мужчины ненависть. Ушли ярость и злость, но не ушла память о погибших. Он обманул ее, потому что был слаб и не мог победить иначе. Обещал согреть, но вместо того обледенел сам и отнял силу. А Студеница… Та часть ее, что не исчезла, вырвавшись из человеческого тела, так и осталась привязанной к колдовскому посоху в темнице Сизого леса. Мороз же стал ее сторожем.

Шли годы. Она набиралась сил и готовилась разрушить тюрьму. И тогда Мороз решился на страшное: он предстал перед селянами грозным богом и потребовал жертву. Потребовал ту, кто станет новым телом холодной звезды.

Он убил ее снова.

И вдругорядь.

И трижды.

Он убивал ее опять и опять, но мог лишь отсрочить неизбежное.

Он собирался пронзить ее посохом и на этот раз, снова заставить прятаться в тени. Но холодная звезда не справилась с чернавкиной дочерью.

– Стало быть, ты и есть Богатырь Без Имени?

– Было у меня имя, – глухо ответил Мороз. – Да я сам его забыл. Нарочно выжег из памяти, когда впервые пролил невинную кровь. Я должен был убить тебя. Все повторилось бы, как сотню раз до того… Ты стала бы ею, а я… – Мозолистая ладонь так стиснула посох, что тот, казалось, вот-вот разломится надвое. – Но отчего-то она не смогла вытолкнуть тебя из тела. Ты была…

– Теплой, – прошептала Стужа. – Я стала на нее похожа: коса побелела, и глаза… Но я не превратилась в нее. Потому ты пил мою кровь? Увериться, что я – не она?

Мороз прикрыл глаза на миг и… улыбнулся:

– Нет. Я пил твою кровь потому, что чувствовал себя живым с тобою рядом. Ты грела меня.

– Кровью?!

Он приподнял брови:

– Можно и иначе… Как ты грела меня прошлой ночью.

По хребту у девицы прокатился жар. Ноги увязали в снегу. Всего больше хотелось прильнуть к груди колдуна и забыться. Но решение было принято.

– Моя душа очень уж крепко пришита к телу. Пришита материнской рукой. Она свою жизнь за мою отдала… Я тоже родилась на свет Студеницей – мертвой.

– Потому она не смогла занять твое место…

«И потому, если займет, уже не вырвется, – докончила Стужа про себя. – Надобно только позволить. Позвать».

Метель снесла с головы Мороза шапку и затрепала белеющие кудри.

– Теперь ты меня ненавидишь, – безнадежно сказал он. – Боишься.

А Стужа ответила:

– Раньше боялась. Теперь – нет.

Хрупкая ладонь легла на щеку Мороза.

– Глупый… Она ведь все равно вернется. И кто-то все равно умрет.

Колдун с усилием проговорил:

– Кто-то. Но не ты. Тебе я не позволю.

– И до скончания времен будешь повторять страшный обряд?

– Если нужно…

– Нет. Больше не будет нужно. Мне холодно, – пожаловалась Стужа. – Согрей…

Студеницы рождаются мертвыми, и нет в целом мире никого, кто подошел бы тени лучше, чем та, что сама появилась на свет бездыханной. Потому тень просила впустить ее, потому не могла войти по своей воле. И потому предсказала, что Стужа ее позовет.

Девица потянулась к сухим горячим губам, и Мороз ответил на поцелуй растерянно и виновато: неужто, узнав, сколь много злодейств совершил зимний колдун, сколь многих лишил жизни, Стужа не отвернется от него? Не обвинит, не ударит, не кинется бежать? Неужто… простит?

А девица всего меньше винила колдуна в содеянном. Потому что и сама собиралась его обмануть. Не прекращая поцелуя, она нащупала ледяную рукоять посоха и сжала. Холод пронзил Стужу тысячей спиц, ладонь превратилась в ледышку, но девица держала твердо, ощущая свою власть. Когда же оторвалась от губ колдуна, сказала:

– Отныне мое тело – твое. Бери, Студеница.

Мороз зарычал:

– Замолчи!

Но не остановить сорвавшиеся с губ слова. Они уже обратились снежинками и понеслись по лесу, а холодная звезда услышала и явилась. Время замедлило свой бег, Мороз так и замер с разинутым ртом и вытянутой в мольбе рукою. А одинокая снежинка отделилась от бушующей метели, покружила, выбирая местечко получше, и опустилась на правую щеку обреченной невесты.

Случилось то, что должно было случиться с того самого мгновения, как девица пересекла границу Сизого леса. Холодная звезда заняла ее тело и с полным правом подняла посох в победоносном жесте.

Одного не знала Студеница, рожденная мертвой из холодного чрева. Не знала, как крепко материнское благословение. Не знала, как сильна может быть душа, пришитая к телу нитью материной погибели.

Стужа опустила руку, а Студеница недоверчиво искривила ее губы.

– Здесь больше нет твоей воли, красавица. Уступи мне место и отправляйся к матушке. Она ждет тебя.

– Она ждала меня очень долго. И прождет столько, сколько потребуется. Потому что матери так и делают. Но тебе-то почем знать…

Стужа крутанула посох, направляя ледяное острие себе в живот. Метель заскулила подбитой волчицей, россыпь алых бусин покатилась по снегу. Черные угли глаз колдуна вспыхнули яростным пламенем. Он разорвал пелену холодного колдовства, бросился вперед и подхватил девку над самой землей, дернул рукоять посоха, но тот словно намертво вмерз в тело.

– Нет, не смей! Не смей! – повторял Мороз, словно мог отменить содеянное. – Не ты!

В черных глазах набухли слезы – горячие, способные растопить самый залежавшийся лед.

– Не ты!

Что-то переменилось в тот миг. Пламень, давно, казалось, потухший, разгорелся в его груди. От жара становилось тяжко дышать, он распирал нутро, просился наружу, бежал под кожей и топил снег. Колдун закричал и дернул посох изо всей силы, что имел, и льдина обломилась где-то под сердцем у Стужи. Он зажал рану рукой и зашептал, как заклятие:

– Вернись ко мне… Вернись! Кто угодно… Столько, сколько будет нужно, но не ты… Не умирай, милая!

А Стужа незряче глядела на него. Словно в мутное избяное окошко, затянутое бычьим пузырем. Глядела – и улыбалась.

– Что же ты наделала?

– Освободила, – прошептала девица. – И ее. И тебя. Нет больше никакой темницы. И сторож не нужен.

– Там, где ты, темница – терем… – Не осталось у колдуна посоха, не осталось власти повелевать лесом, ничего не осталось. – Я сейчас, сейчас… Только дотерпи… Ты обещала… У меня было три запрета, и ты поклялась не нарушать их!

Как мог осторожно он поднял Стужу, занес в избу и уложил на усеянный градинами стол. Метнулся к ларцу: перевязь, зелье волшебное – хоть что! Должно найтись средство, способное и мертвого вытащить с того света! Алый ручеек все медленнее струился из раны, реже капала руда на белесые доски. А Стужа улыбалась…

– Третий запрет… Ты велел хозяйничать, – усмехнулась она.

Мороз вернулся к ней, упер ладонь в стол подле головы, наклонился к самым губам:

– Я велел дотянуть до весны. Тогда ты смогла бы вернуться домой и…

Стужа вдруг обвила его шею руками, с неожиданной силой притянула к себе и поведала тайну:

– В Сизом лесу не бывает весны.

Губы нашли губы. Мороз вздрогнул, вырвался из объятий. Видно, девка вконец обезумела перед смертью! Он разорвал платье в том месте, куда вонзилось ледяное острие… и обомлел. Рана боле не кровила. Края ее покрывались алым инеем и стягивались, а торчащий обломок льдины бился, как живое сердце. Удар, второй, третий… Колдун хотел вынуть его, промыть да зашить рану, но не успел: лед скрылся под ребрами, а на месте язвы осталась лишь тонкая нежная кожа. Мороз растерянно коснулся ее пальцами, а Стужа спокойно сказала:

– Мне не больно.

– А что же…

– Студеница освободилась и оставила мне подарок напоследок.

Сухие горячие губы прильнули к тому месту, где мгновение назад была живая рана. Под кожей билось ледяное сердце – размеренно и спокойно. Стужины пальцы зарылись в волосы, теперь уж навсегда русые.

– Только зябко, – соврала она.

– Что же, есть способ согреться.

Стужа неуверенно села, спустила ноги со стола, хитро сощурилась:

– Какой же?

Бывший колдун поцеловал ее так крепко, как только умел, а Стужа ответила. И не стало ничего вокруг. Пропал Сизый лес, избушка в чащобе, снег и древние ели. А синий колдовской пламень в печи порыжел от того, что делалось дальше.

* * *

Когда измученный и довольный, ровно объевшийся сливок кот, Мороз уснул в мокрой постели, Стужа осторожно выбралась из его объятий, накинула на нагое тело тулупчик и вышла на крыльцо. Прежде холод расцарапал бы заалевшую от поцелуев кожу, но нынче под ребрами девицы билось сердце Сизого леса, а хозяйку обижать не след.

Стужа не спеша расчесала пальцами спутавшиеся белоснежные пряди, глубоко вдохнула чистый морозный воздух. В черном небе над Сизым лесом сияло несметное число звезд, но ту самую девица узнала сразу.

Студеница наконец-то нашла свое место.