Когда следующим утром Стужа пробудилась, Мороза в избе уже не было. Не было и связней[27], что оставила она на лавке подле мохнаток.

– Взял… – сама себе не веря, прошептала девка и отчего-то улыбнулась.

После пережитого страшно было не то что двор пересечь, а и на крыльцо выскочить. Потому весь день Стужа суетилась по хозяйству: выскоблила стол, почистила печь, сготовила снеди наперед. Но, памятуя о злой шутке ларца, все думала, как бы отплатить ему за обиду. Чем-то не угодил Морозу диковинный наряд, но чем именно – он навряд расскажет. А вот ларец знал, иначе не подсунул бы платье без просьбы.

Много чудес было в Морозовой избе. Стужа уж привыкла к синему хладному пламени, льдинам в окнах заместо бычьих пузырей или слюды, снегу, что сыпался из метелки, перины, а то и прямо с потолка. Над волшебным посохом ночами вились маленькие белые смерчи, а на полу, покрывающемся порошей в предутренний час, то и дело появлялись беспятые следы и росчерки крыльев. Но все эти чудеса существовали сами по себе, как полевые цветы или забор. Ларец же был живым. То и дело девка чуяла недобрый изучающий взгляд в спину, но, когда оборачивалась, ларец стоял недвижим, а серебряная крышка его переливалась в голубоватом свете. Что же, нынче ей это на руку. Коли диковинка живая, то с ней и договориться можно. Или пригрозить…

От колдовского пламени толку чуть, а вот настоящий огонь бы сгодился. Пришлось обыскать всю избу, но кремнем девка разжилась, а ледяные ножи Мороза были крепче стали. Воровато озираясь, Стужа набрала во дворе тонких веток, попросив прощения у единственной березки, отщипнула малость коры, сложила розжиг в горшок и принялась высекать искры.

Когда золотые мухи пролетали мимо и падали на стол, тот шипел и плавился. Ох, спасибо хозяин не скажет! Учует дым, увидит талые следы, как пить дать всю кровь до капли выпьет! Но Стужу то не волновало. Она злилась: на себя, на господина Сизого леса, на ларец этот проклятый. Неужто так ей и сидеть до весны, боясь голову поднять? А потом, коли в самом деле воротится в Смородину, точно так же, как перед Морозом, робеть перед отцом? Терпеть издевки односельчан, мачеху, что скупится на ласковое слово? Нанушка-то весной уже с животом ходить станет и скоро про Стужу позабудет вовсе.

– Давай же, – бормотала девка, ударяя ножом по кремню. – Гори, гори ясно!

Наконец тонкая серая нить протянулась из горшка к потолку. Стужа подложила бересту и подула – крошечный рыжий язычок слизнул лакомство да осмелел. Еще малость – и вот уже пляшет в горшке настоящий пламень, а ледяные стенки посудины плачут прозрачными слезами. Не тратя времени попусту, девка подхватила горшок, распахнула ларец и поставила очажок внутрь. Захлопнула крышку – ровно челюсти лязгнули! И села поверх.

Ох, что будет, если она ошиблась! Мороз и без того зол, а учини дуреха пожар, вовсе со свету сживет… Но Стужа не ошиблась. Наперво из ларца во все стороны повалил дым. Опосля сундук заходил ходуном, чая сбросить нахалку и выплюнуть раскаленное угощение.

– Что, не нравится? – восторжествовала Стужа. – А вольнó было надо мной шутить!

Ларец заметался по избе, но Стужа оседлала его, до боли вцепившись в резные бока.

– Слушайся, не то худо будет! Ну-ка стой! Стой, сказала!

Ларец рванул в одну сторону, в другую… Дудки! Девка держалась крепко.

– Покорись и держи ответ, не то целиком спалю к такой-то матери!

Стужа и сама не верила, что исполнит обещание, но ларец поверил: замер посередь кухни, тяжело раздувая боковины, как ретивый конь. Стужа откинула крышку, подтаявшую от жара, и вынула горшок.

– А теперь отвечай, – приказала она, – и не вздумай соврать!

– Слушаюсь… хозяйка, – нехотя проскрипел ларец. Крышка его при каждом слове вздрагивала, как старушечья челюсть.

– Зачем подсунул мне платье вчера?

Ларец съежился и попятился к стенке, но Стужа наклонила над ним горшок: ветки весело трещали – аккурат хватит, чтобы расплавить несговорчивую утварь!

– Ну!

– Чтобы не забывал…

– Кто?

– Вор. Чтобы помнил: не он тут главный.

– А кто же? – нахмурилась Стужа.

– Хозяйка.

– Эка глупость! Мороз в Сизом лесу хозяин, то еще дед моего деда знал!

А сундук проскрежетал:

– Тот не хозяин, кто обманом чужое взял.

– Да где же чужое?! – начала было спорить Стужа, но вовремя осеклась. От спору толку чуть, а разговор и опосля обдумать можно. – Как звать хозяйку? Куда пропала?

– Не пропала, – был ответ. – Здесь хозяйка.

Во рту у девки пересохло.

– Где?

– Здесь. В окно стучится, на пороге стоит, в трубе воет. – Ларец помолчал и докончил: – Позади тебя, в волосы дует.

Ледяная дрожь пробрала Стужу. Не в силах удержаться, она обернулась, но позади не оказалось никого. Лишь собственная изломанная тень лежала на стене.

А сундук возьми и захлопнись – словно железный капкан клацнул. С боков выросли тонкие ножки навроде паучьих, натужно приподняли его и унесли в угол. Щелкнул замок: боле поганая девка крышку не подымет и ни слова не дождется.

Но Стужа и без того выведала немало. Вот, стало быть, кто ночами просится в избу! Выходит, Мороз прогнал истинную хозяйку, а сам занял ее место. Что еще отобрал он у той, чье имя отказался назвать волшебный ларец?

* * *

Мороз, как за ним водилось, вернулся на закате. Стужа добра от него не ждала, потому заранее выветрила дым из избы да выставила на стол угощение: кислые щи, жареху[28] с грибами да оладушки с медом. Словно прощения просила за случившееся с вечера, хотя на деле скрывала следы и запах живого огня. Но Мороз, хоть и потянул носом подозрительно, худого слова не сказал. Он аккуратно прислонил посох к стене, снял с плеча мешок, кинул пред Стужей и буркнул в сторону:

– На вот…

Не решаясь шевельнуться, девка спросила:

– Что там, господине?

Мороз, кажется, посмурнел больше обычного. Он процедил сквозь стиснутые зубы:

– Подарки.

– Мне?!

– Нет, белкам да синицам! Отдам, коли песенку споют! Бери уж, не томи.

Скинул шапку с рукавицами, развязал кожух и принялся за еду. На Стужу он вроде внимания не обращал, но, когда девка распустила горлышко котомки и ахнула, в заиндевевшей бороде мелькнула и тут же виновато спряталась улыбка.

– Это что же… Это…

– Да уж получше колдовских тряпок. Надевай.

В мешке лежал тулупчик, подбитый белоснежным мехом, сапожки из валяной шерсти, убрус в цвет глаз Стужи и… рукавички. Те самые, расшитые бисером, что пожаловала сестрице Нанушка. Стужа пала на колени, прижала подарок к груди, по щекам потекли жаркие слезы. Она открыла рот поблагодарить, но заместо радостного визга из него вырвался упрек:

– Ты в деревне был?!

Мороз скрестил руки на груди и откинулся к стене.

– А что, ты мне воспретишь?

– Ты же… Тебе же… Тебе меня отдали, чтобы деревне зла не чинил!

Мороз ухмыльнулся краем рта:

– Да уж, отдали. Самим потому что девать было некуда. А от такой невесты больше убытку, чем пользы.

Стужа взвилась, стиснула кулаки. Глаза ее вспыхнули похлеще, чем пламень в печи. Но прежде чем девка ляпнула такое, о чем вскорости пожалела бы, Мороз показал раскрытые ладони в знак мира и хохотнул:

– Экая воительница! Не бойся, не обидел я никого. Проверил только, чтобы зима в деревню шла своим чередом и не озорничала. Цела твоя Смородина. А рукавички…

– Украл? – вырвалось у Стужи.

Мороз поглядел на нее странно и медленно кивнул:

– Да, украл. Как и наряд твой. Скажешь, плох?

От рукавичек веяло избяным теплом и знакомым запахом, а вышивка еще помнила сестрину руку. Стужа покачала головой:

– Спасибо… господине.

Он довольно хмыкнул и хлебнул щей.

– Надевай, что ли.

В доме царил вечный холод. Может, в тулупчике оно и правда сподручней? Стужа подчинилась. Мало походил этот наряд на диковинное платье из колдовской ткани. Был он тяжел, пах шерстью и дымом, малость тянул в рукавах. Зато грел, как материны объятия, кабы Стужа их помнила!

Меховая опушка пощекотала нос, девица чихнула, улыбнулась тепло и радостно и кинулась к Морозу. С разбегу плюхнулась пред ним на пол и обняла колени.

– Спасибо. Спасибо!

Тот неловко кашлянул:

– Выдумала тоже… Будет, вставай.

И, сжав ее локти, приподнял девку. Стужа пискнула: вчера пальцы господина наградили ее болючими синяками. Мороз посмурнел, усадил девицу подле себя, засучил рукав тулупчика – чуть выше запястья темнел след пятерни. А после взял и… поднес девичью руку к губам и коснулся так нежно и легко, что у Стужи в животе потеплело.

– Я виноват пред тобою, – сказал Мороз. – Прости дурака.

Ресницы у девицы дрогнули. Она пролепетала:

– Я виновата не меньше, господине…

– Не зови меня господином, – мягко попросил Мороз. – Не надо… больше.

– Как же прикажешь тебя звать?

Он коснулся губами ее запястья вдругорядь и на сей раз не прекращал поцелуя долго-долго, точно пил тепло кожи, как прежде живую кровь. Наконец с усилием отстранился и сказал:

– То сама решай. А теперь идем?

– Куда, гос… хозяин ласковый? – вовремя исправилась Стужа.

– Мои запреты ты уже нарушила: с чужаком заговорила и двор покинула, значит, можешь и остальной лес поглядеть. В чаще не только страхи живут, но и чудеса.

Стужа подскочила. Дневное светило спрятало свой лик, и на Сизый лес опустилась тьма. Но подле Мороза девица не страшилась ее. Колдун протянул руку, и Стужа доверчиво вложила в нее хрупкую ладонь.

* * *

Не много цветов в зимнем лесу. Черный да белый, белый да черный. А коли дневное светило кутается серыми тучами, так и вовсе тоска. Другое дело ночь! Безоблачная, лунная, щипающая за щеки и оседающая инеем на ресницах и белой косе, что выглядывала из-под убруса заячьим хвостиком. Звезд в небе – россыпь! Они скакали с места на место, и Стуже все казалось, что часть осыпалась наземь и сияет там. Но стоило наклониться и зачерпнуть их в пригоршни – звезды обращались самым обыкновенным снегом.

Мороз уверенно шагал впереди, не проваливаясь и не проверяя посохом глубину. Что ему, духу лесному, сугробы? Ровно тореная тропка, а то и наезженная колея. Стужа, хоть и догадалась попросить снегоступы, едва поспевала за ним и вся запыхалась. Грудь часто вздымалась под тулупом, и всего больше хотелось расстегнуть его да сполна вдохнуть колючий морозный воздух, но девка терпела. Эдак вдохнешь – и сляжешь с простудой на добрую седмицу, кто дела тогда делать будет? Девица утерла пот со лба, потуже затянула убрус на шее и прибавила ходу, а сама задумалась: вот уже почти месяц, как живет она в чаще, да ни разу не прихворнула. Случалось, в Смородине всю зиму то кашляет, то перхает. А тут даже после обряда, когда босой ее в лес послали, не поплохело. Чудеса, да и только!

Мороз в который раз остановился, ровно возле могучей ели.

– Поспеваешь, девица?

– Да, госп… Да! – силясь отдышаться, крикнула Стужа.

– Уморилась?

– Маленечко… Ты иди вперед, я догоню… Сейчас только… с силами соберусь…

Мороз самодовольно пригладил белую бороду:

– Это если ты по дороге так устала, что будет, как до места доберемся?

Стужа фыркнула. Легко Морозу рассуждать: его волшебные сапоги держат! А раз подглядела она, как колдун выскочил во двор без них: мигом провалился по колено! Девка украдкой высморкалась и сгоряча крикнула:

– А ты бы обувкой со мной поменялся, а потом пенял! Я-то ворожбе не обучена!

Мороз вскинул брови и грозно двинулся на девицу. Та ойкнула, попятилась, но запуталась в снегоступах и завалилась, забарахталась, подобно мухе в паутине. Мороз наклонился над нею, уперев руку в колено:

– Осмелела? Шутки шутить вздумала?

А девица, взмокшая, злая, униженная, возьми да и швырни ему в лицо ком снега. Мороз закаменел. Медленно утерся рукавом, отставил в сторонку посох… и ну закапывать Стужу!

– Что ты… тьфу! Тьфу! Хва… Прекрати!

Испуг сменился весельем, а после – негодованием. Девка молотила руками и ногами, но проклятые снегоступы мешали. Ощупью она поймала Мороза за шею, мол, завалю! А тот подхватил девицу под бедра и распрямился с нею вместе, да так легко, словно Стужа весила меньше перышка. Девка прижалась к широкой груди – не упасть бы! Уткнулась лицом в льдистую бороду и ощутила совсем рядом с губами жаркое дыхание.

– Вот же принесли мне жертву смородинцы, – хрипло проговорил Мороз, – наказание.

И пошел дальше, так и не спустив Стужу с рук. А она льнула к нему, боясь лишний раз шевельнуться, и думала, что не так уж и глупо было лечь в похоронные сани.

Луна украсила голые ветви осинок и тополей невесомым пологом света, проложила дорожку меж черными стволами да следила за резвящимися звездами, чтобы не скатились ненароком в овраги и не потухли. Пригревшись в объятиях Мороза, Стужа любовалась ими и сама не заметила, как взгляд с мыслями вместе перепрыгнул с таинственной чащи на колдуна. На его жилистую шею, выглядывавшую из-под распущенного ворота, на упрямый подбородок, скрытый опостылевшей порослью, на острые скулы. Его дыхание на холоде закручивалось облачками пара, словно нес Стужу самый обыкновенный человек. Сильный да ловкий, с прямой спиной и крепкими руками, но человек, а не зверь, дух или бог. И запах его тоже был самым обыкновенным: Мороз пах пóтом и хвоей, деревом и дымом… Хотя нет. Дымом пах не Мороз. Пах сам лес – дымом, мясом и киселем.

За запахом следом пришел звук: снежную тишину вспорол гудок[29], а после него Стужа различила больше: треск разгорающихся поленьев, крики и смех, гиканье гусачков и треск погремушек[30]. Девка вжалась в грудь Мороза, могла бы – на голову бы залезла! Немудрено: Смородина стояла особняком от других деревень, зимой редки были даже заезжие купцы, а в проклятый Сизый лес и подавно никто не совался.

– Напугалась?

Стужа ответила:

– Нет. – А сама еще крепче прильнула к колдуну. – Разве в чаще живет кто-то?

– Я вот живу, – спокойно ответил Мороз.

«Ты-то нелюдь», – чуть было не вырвалось у Стужи, да девка вовремя прикусила язык.

– В Сизый лес нет доброй дороги, его стороной обходят, а кто по глупости забредал, того живым уже не видали… А тут музыка…

– А кто сказал, – недобро усмехнулся Мороз, – что музыку только живые играют?

И шагнул в непроходимые заросли елок. Те приподняли тяжелые мохнатые лапы, пропуская господина; колдовской посох скакнул следом, как привязанный. Снег посыпался сверху сплошной стеной, но пред Морозом расступился, словно кто занавески раздвинул. И Стуже открылся совсем иной лес.

Сызмальства дзяды[31] стращали ее и остальную малышню: не ходите, мол, к Сизому лесу, не то беда приключится. В чаще лишь Мороз обитает, одинокий да злой. Богатырь Без Имени заключил его в ловушку давным-давно, и колдун мается, не в силах вырваться. Лишь иногда, коли дневное светило недодаст тепла, а небесные пряхи отвлекутся, Мороз высунется из западни да попортит водоемы и озимые посевы. И тогда надобно отпоить его кровью девичьей невинной, дабы не бесчинствовал.

Сызмальства знала Стужа, что нет в ледяном царствии ничего хорошего: ни жизни, ни света, ни цвета. А вышло так, что ошибались и девица, и старики мудрые. Потому что посреди страшной чащи горел огромный костер, а вокруг него скакали, плясали да пели на все лады существа в ярких одеяниях – алых, рыжих, золотых. Лица их скрывали расписные личины – какая с улыбкой, а какая и со злобным оскалом, – но руки и ноги были не человечьими. Мелькали копыта, лапы да пушистые лисьи хвосты, людские наряды топорщились там, где хребты причудливо изгибались и колени гнулись в обратную сторону.

Мороз опустил свою ношу, но Стужа намертво вцепилась в его кожух:

– Кто это?

Коса норовила встать дыбом: от чужого ликования делалось жутко и по-колдовски весело.

– Неужто не узнала? Вы ведь с ними бок о бок столетиями живете и прозвания им придумываете.

– Это… нечисть?

Мороз басовито захохотал:

– Тебе виднее. Но промеж собой они зовутся безлюдинцами. Вон тот низкорослый, с бородой до пят, обитает в ваших избах. Вон та образина из реки вылезла. А вон те… Видишь, милуются? И вовсе людьми были, да померли и покоя не нашли. Есть и зверье: лисы, зайцы, медведь…

Косолапого Стужа и сама узнала. Личина у него была человечья, с нарисованным румянцем да чернеными бровями, подпоясанная рубаха и рукавицы, но заместо портков – мощные мохнатые ноги. Медведь играл на свирели и лихо отплясывал, подпрыгивая и ударяя в воздухе одной когтистой лапой о другую.

– Никак перевертыши! – ахнула Стужа.

А Мороз поправил:

– Двоедушники[32]. В чаще им тесно, но и в деревнях места не находится. Вот и слоняются меж тем и другим… И лишь в такую ночь, как сегодня, надевают маски, чтобы принять свое истинное обличье.

Пламя расписывало лес багряными красками, делало острее тени и открывало сокрытое, робко, издали, касалось лица снежного колдуна, и Стуже чудилось, будто то неуловимо меняется. Разглаживаются усталые морщины, тает иней на бровях, темнеет борода. Огонь теплился в глубине черных глаз-угольев. Несмелый, почти потухший, но все еще живой.

Дрова в костре трещали и плевались, в воздух то и дело взлетал пепел. Он порхал, догорая на холоде, и оседал на тулупах и шерсти пляшущих. Одинокая искра долетела и туда, где стояли Мороз со Стужей. Нерешительно покрутилась и наконец, как усталая бабочка, опустилась на щеку колдуна. Не успев подумать, Стужа смахнула ее ладонью. Щека у Мороза была теплая – видно, костром нагрелась. Он медленно повернул голову:

– Что?

– Там… – Стужа отчаянно покраснела. – Пепел…

Край рта колдуна изогнулся: не то горькая улыбка, не то судорога.

– В самом деле… – задумчиво протянул он и слегка подтолкнул девку в спину. – Так что, идешь?

– Куда?!

– Как куда? Плясать. Али на вечерках в своей деревне тоже по темным углам пряталась?

Стужа закусила губу. Стыд сказать, но на вечерках дома она не плясала ни разу. Оттого, что не звали ее никогда… Нанушку звали, и та часто упрямилась: не пойду, мол, без сестрицы. Но Стуже сразу было ясно, что никто не ждал ее. А если бы и ждал, так для того только, чтобы подшутить.

– Я… Да. Не… – Она едва слышно прошептала: – Не умею… Я отсюда погляжу, можно?

Но Мороз нахмурился и отрезал:

– Нельзя.

Подхватил ее в подмышках, приподнял, стряхнув снегоступы, и поставил мягкие валяные сапожки на свои огромные колдовские сапоги. Всем телом пришлось Стуже припасть к нему, чтобы не свалиться, встать на носочки, обхватить за шею. А Мороз обнял ее в поясе: вырывать станут – не вырвут! И пошел в пляс.

Быстрее, быстрее, быстрее! Скрип снега, треск поленьев, свист, смех, ропот пламени, свирель и жалейка, гусли и бубны – все смешалось в единую песнь. Страшную тем, что затмевала рассудок, отнимала память и заглушала тяжкие думы. Оставался лишь танец – безумный, пряный, терпкий и пьяный! Ладони Мороза горячи – сквозь тулуп жгутся, а дыхание, колючее, влажное, оседало инеем на разрумянившихся щеках Стужи. А как ловок, как быстр он стал! Ни следа усталости и тяжести, что вечно давили на плечи зимнему колдуну. Уже и держаться, стоять девице не нужно было – знай крепче прижимайся к широкой груди да слушай биение сердца, бухающего о ребра с такой силой, что вот-вот проломит.

Стужа отклонилась назад и заливисто захохотала. Так легко, так безумно стало! Мороз поднял ее в воздух и закружил, а она раскинула руки. Слетел с головы убрус, растрепалась коса, белоснежные волосы разметались по спине. И вместе с чудищем, что без надобности опасались упоминать в деревне, они кружились, вплетаясь в узор хоровода, добавляя свои голоса в песню, по-колдовски жуткую, но такую прекрасную!

Удары пламени терзали темное низкое небо, всполохи жара сменялись холодом, а после опять уступали теплу. Мороз наклонился к девице. Лик его, суровый и строгий, в свете огня казался выточенным из дерева, как те личины. Поди угадай, маска то или настоящий облик. Колдун убрал волоски, налипшие на взопревшее чело Стужи, поправил и затянул убрус, да без толку: тот снова свалился, стоило девке крутануться.

– Откуда ж ты такая? – только и спросил он.

Но Стужа не услышала: все ее существо заполнила музыка. Она лишь глядела, как шевелятся тонкие губы в обрамлении заиндевевшей бороды. Глядела – и не могла наглядеться. И не было ничего вокруг ни в Сизом лесу, ни в целом мире.

Разыгравшись, одна из плясуний оторвалась от хоровода. То, верно, была колдовка. Она скакнула прямо в костер, но не выпрыгнула с другой его стороны, а вместе с языками пламени взмыла вверх. Огонь заботливо поддерживал ее, и плясунья шагала по нему, как по ступенькам крыльца, а торчащий из-под поневы длинный гладкий хвост навроде крысиного заметал следы.

– Чудеса! – выдохнула Стужа.

Не забыть бы поутру увиденное. Эдакое диво, может, один раз на всю жизнь только и выпадает. Девка потянула Мороза за рукав:

– А ты так можешь?

Тот усмехнулся:

– Так – не могу. Могу лучше.

Поманил волшебный посох, что стоял воткнутый в сугроб, ровно никому не нужная палка, и стукнул одним его концом о землю, а другим начертил в воздухе круг.

Ночь была лунная, безоблачная. Но, повинуясь приказу, пошел снег. Только не с неба на землю, а с земли да вверх. Он поднимался, закручивался причудливыми вихрями и складывался в картины: то серебряный конь пронесется сквозь пургу, спасая всадника, то красные девки заведут танок[33], размахивая платками да лентами в косах, то откуда ни возьмись вырастут дома, краше которых Стужа и представить не могла, – высокие, с куполами на крышах и цветными льдинками в резных ставнях. Образы плыли над поляной и таяли, достигая костра, но заместо них приходили новые. Шаловливые зверолюди с заячьими ушами высоко прыгали, чтобы достать их. Одному удалось, и снежная девка затанцевала с ним вместе, но, приблизившись к пламени, обратилась водою. Морозное кружево свивалось в диковинные полотна над головами. Колдун глядел на них и сам не заметил, как нахмурился, и картины стали делаться все страшнее. Вот всадник упал с верного коня, и тот поволок его за собой; вот девки завизжали и разбежались, вспугнутые невидимой угрозой; вот разрушились высокие дома, и от стен остались лишь развалины. А одинокий всадник побрел сквозь метель, закрываясь локтем от пронизывающего ветра.

Стужа взяла колдуна за безвольно обвисшую руку. Кожа его была мозолистой и обветренной, давно не знавшей ласки. А снежный путник все брел и брел, падал, но поднимался и продолжал путь до тех пор, пока вокруг него снег не сложился в странно знакомые холмы и реку, пока дома не стали походить на те, что строят в Смородине, и пока не показался вдали лес сизого цвета, укутанный вечной зимою.

– Это… ты? – тихо спросила Стужа.

Мороз будто очнулся ото сна. Махнул головой, и образы исчезли. Лишь напоследок мелькнула в смерче тонкая девичья фигурка да будто бы раздался крик. Рука колдуна похолодела, и он отнял ее, а после сказал:

– Ты, верно, замерзла. Я кисельку возьму.

Низко опустив голову, он пошел туда, где стоял огромный котел, а в берестяные чашки лился горячий вар. Походка у него была ровно такая же, как у всадника, сброшенного конем и добредшего до Сизого леса.

– А ты что не веселишься?

Недолго Стуже довелось постоять в одиночестве. Почти что сразу подскочил к ней человечек малого росточка, едва до колена достававший. Шапка у него была непростая – точно с большого гриба снял и на голову нахлобучил, а ступни и ладони огромные, больше, чем у самого Мороза. Руки человечка касались земли, и, передвигаясь, он опирался на них так же часто, как на ноги.

– Дух перехватило, – улыбнулась девка. – Столько плясать мне прежде не доводилось. Часто так у вас?

– Нечасто, дочка, нечасто, – скрипуче засмеялся подгрибовник. – Когда луна светит ярко да ноги сами в пляс просятся, тогда, стало быть, и пора. А ты что же, дочка, – человечек приподнял шапку и цепко оглядел Стужу, – прежде в Сизом лесу не бывала?

Врать Стужа была не обучена.

– Не бывала и о веселье вашем слыхом не слыхивала. Меня, – она помедлила, решая, как назвать Мороза, – друг… Да, друг привел.

Человечек покачал седой головой, а потом резко подпрыгнул – до того высоко, что Стужа только ахнула. Подпрыгнул и царапнул ее по щеке. Вроде легонько, а засаднило.

– Что творишь, нелюдь?!

А человечек пожевал губами, разглядывая каплю крови, оставшуюся на ногте.

– Ты что же, дочка, из людцев? Не дело в наш лес людям ходить. Коли она узнает…

– Кто узнает?

Но подгрибовник сунул палец в рот, смакуя девичью кровь.

– Ах вот оно что… – задумчиво протянул он. – Ну добро, добро… Сразу сказала бы, что ты из наших.

И был таков. Стужа метнулась за человечком следом, но тот уже нырнул в хоровод – не сыщешь. И Мороз как раз подоспел. С собой он нес две высокие берестяные чашки.

– Пей, – велел он.

Вот же колдун! Предлагал и приказывал одним тоном. Даже прощения не просил, а требовал. Подчинилась Стужа и на сей раз. Киселек был сладок и густ, от него по телу разлилось тепло, а кончики озябших пальцев закололо. Мороз подождал, пока девкина чашка опустеет, и отдал ей свою тоже.

– А ты? Замерзнешь…

– Замерз давным-давно. Теперь уж мне никакая зима не страшна.

На эти слова лес отозвался недовольным гулом, и Стужа поежилась.

– Приветил меня. Дома поселил. На праздник привел. Про тебя в Смородине иное сказывали…

– Что же? – пригладил бороду Мороз. Будто сам не знал…

Вместо ответа Стужа спросила:

– Почто ты не убил меня сразу?

Давненько стоило об том господина попытать, но прежде к нему и подступиться было боязно, а сегодня колдун всего боле походил на человека.

– А что, надо было? – хмыкнул он.

– Прежде никто из Сизого леса не возвращался…

– Прежде никто не мог продержаться здесь и дня. А ты живешь уже месяц и до сих пор…

– Что?

Стужа извернулась, чтобы заглянуть Морозу в глаза. В черные и жуткие, в которых прежде она лишь злость видела. Но нынче… Нынче в них тлела застарелая тоска.

– До сих пор живешь вот, – скомканно закончил он и отвернулся.

Девицу разве что на части не рвало, столько вопросов крутилось на языке. Но если чему и научила ее мачеха, так это помалкивать, когда с тобой речей вести не желают. И обдумывать опосля. Она поднесла берестяную чашку к губам и сделала большой глоток.

А Мороз и хотел бы – не ответил. Нашлась для него иная работенка: не поделили что-то медведь с зайцами. Косолапый не то ненароком ушастого зашиб, не то лапу отдавил, но шум поднялся такой, как будто хвост вырвал. Медведь замахнулся на вражину, но не заметил летящую над ним колдовку и сбил тяжелой лапой. Та угодила прямо в кострище – так и полетели в стороны рыжие брызги! Кому тулуп подпалили, кого головешкой задело, кого просто огнем ожгло. Началась суматоха, а веселая складная песня, лившаяся по лесу, сменилась бранью да криками. Пуще прежнего побелели покойники, зарылся в сугроб подгрибовник, забрался на дерево нечистик с длиннющими когтистыми лапами и оттуда засверкал круглыми золотыми очами. Поди найди виноватого!

Но Мороз разбираться, кто прав, не стал. Густые брови его шевельнулись, сошлись на переносице, а зычный окрик перекрыл визг:

– А ну-ка разошлись!

Ледяной посох ударил землю, и из нее острыми зубьями показались льдины. Мигом драчуны по разные стороны поляны разбежались.

– Кто здесь из праздника зарубу делает? Не бывать такому в моем лесу!

Из сугроба высунулась грибная голова, и старик пискнул:

– В твоем лесу?

Медведь, чудом не напоровшийся на льдину, обиженно проревел:

– Давно ли тот лес твоим стал?

Колдун повернулся всем телом:

– Повтори.

Медведь вжал голову в плечи, но слова сказаны, и их подхватили другие.

– Ты взял власть не по праву, – негромко сказала колдовка с крысиным хвостом. Испачканная золой, в подпаленных одеждах, она, казалось, вылезла из-под земли. – Потому в одиночку удержать ее не можешь.

– Не могу? Уж не хочешь ли проверить?

Над ледяным посохом закрутился смерч, а колдовка попятилась, прячась в толпе.

Мороз перекинул посох из руки в руку:

– Никак кто-то готов разделить мою ношу? Есть среди вас тот, кто удержит холодные ветра? Что молчите? Страшно? А так и должно быть, потому что я Мороз, я властитель здешних мест. И зима покорилась не кому-то из вас, а мне. Кто супротив меня готов выступить? А, косолапый? На, держи посох! Коли удержишь, я тебе слова не скажу!

Колдун подбросил посох кверху, поймал за самый конец и подал медведю, но тот отпрянул, как от ядовитого жала.

– Ну тебя! Придумал тоже…

Мороз недобро сощурился:

– Тогда быть тебе ледяной статуей остальным в назидание!

Посох помчался вперед, двоедушник заслонился руками. Расписная личина слетела наземь, а под нею оказалось лицо совсем юного, еще безусого парня. Стужа закричала что есть мочи, но разве удар остановишь криком? Однако ледяное жало цели не достигло: Мороз остановил оружие прежде, чем оно коснулось груди. Посмотрел на девицу странным долгим взглядом и вдруг отставил посох в сторону. Тот встал ровно, хоть и не опирался ни на что.

– Надобно мне ледышками всех вас обратить, – задумчиво протянул колдун, – да праздник портить неохота.

Он в два движения скинул кожух, шевельнул плечами.

– Что встали, ну? Охота мне косточки размять да перед девкой покрасоваться! Подходи, кому силой померяться любо! Да не боитесь, колдовать не стану. И без колдовства уложу любого.

Нечистики переглянулись. С самим Морозом один на один сойтись боязно, однако и кулаки чешутся. А ну как взаправду получится указать выскочке, что не только ему Сизый лес принадлежит?

Тут снова подал голос подгрибовник:

– Ты, сынок, прежде дела не хвались. Дело надобно наперед сделать.

Он не без труда выкарабкался из сугроба и поковылял к колдуну. Тот опустился на одно колено и усмехнулся:

– Ты-то куда лезешь, старый? Я ж тебя на одну руку положу, а другой прихлопну.

Подгрибовник покачал седой головой:

– Борода у меня и верно подлиннее твоей будет. Зато выбелена она временем, а не холодом. А где время, там мудрость.

– И дурость старческая, – поддакнул Мороз.

На то подгрибовник не ответил. Оперся длинными руками о землю и подал тело вперед. Удар вышел хороший, Мороз едва в сторону отшатнулся, подняться не успев. Взрыхлил утоптанный снег каблуками, как бороной, вскочил и заулыбался:

– Смотрю, ты на старости лет вконец ополоумел. Ну давай потолкуем.

– Я тебе бороду-то укорочу, мальчишка!

Вражины вроде и спорили, и подначивали друг дружку, а из толпы то и дело слышались улюлюканье да брань, но все ж то была не настоящая драка. На такое Стужа уже насмотрелась в Смородине: когда по весне молодцы сходятся силушкой померяться да себя пригожим девкам показать, увечьями дело не кончается. Так, тумаков раздадут, синяков наставят – и будет. Истинный бой в тишине проходит, когда лишь тяжелое дыхание да лязг железа слышны. Это же забава, а не битва. И девка выдохнула, успокаиваясь.

А старик оказался непрост! Ухватливый да проворный, быстрый да верткий. Он ходил на руках так же легко, как на ногах, мог колесом покатиться, мог прыгнуть так, что мигом оказывался за спиной у Мороза, а мог садануть с размаху, ажно звенело. Раз даже попал колдуну по уху, и тот долго тряс головой, а потом показал белые зубы:

– Ну хорош, старый! Довольно я тебя жалел.

– Глупый мальчишка! – прошамкал в ответ подгрибовник. – Неужто не видишь, как слаб стал? Тебе нужен кто-то…

– Не нужны мне помощники, чтобы космы твои седые повыдергать!

– Вдарь ему, вдарь! За бороду! – Стужа виновато умолкла, когда поняла, что то ее крики.

А Мороз нашел ее взглядом и улыбнулся.

В самом деле, и без посоха оказался колдун бойцом каких поискать. Подгрибовник носился туда-сюда – не уследить, но Мороз был ловчее. Раз за разом ловил его то за полу кафтана, то за ступню, то в самом деле за бороду – и р-р-раз об землю! Будь на месте нечистика человек, навряд бы выдержал такой удар. Этот же отряхивался и ну снова в драку!

– Что, старый, моя взяла? Поклонись!

– Ишь ты! – упрямился дедок. – Еще я мальчишке нахальному в пояс не кланялся!

Колесом покатился он вокруг кострища, поднимая ветер да раздувая затухающие уголья. Пламя потянулось вверх, закрутилось тугим жгутом! Тут бы Морозу пригодился посох – мигом огонь стал бы льдом. Но данное слово надобно держать, и ворожить зимний колдун не спешил. Зато старик не сдерживался: столб пламени обратился змеиной головой, одна разделилась на три. И вот уже трехглавый рыжий змей шипит над заснеженной поляной. Одна голова ударилась о землю, ровно плетью кто протянул, – только талая борозда осталась. Мороз увернулся, но запахло горелым. Старик знай закручивал свое колдунство, указывая огненному змею, кого надобно ужалить. Стужа хотела бы отвернуться, но заместо того глядела во все глаза. Кабы доброму хозяину худо не пришлось! Она и не заметила, как сжала кулаки, да так сильно, что ногти впились в кожу.

А Мороз не сражался даже – плясал. Плясал ловко да складно, высоко вскидывая ноги и проворачиваясь меж огненными плетьми. Он-то сразу смекнул, что не с колдовством надобно биться, а с тем, кто его сплетает. Подгрибовник же то ли не заметил, то ли не захотел замечать, как все меньше делается разделяющая их полоса снега. И вот совсем уж близко подобрался Мороз к старику. Дождался, пока тот завершит очередной круг, и выставил вперед руку. Подгрибовник аккурат в нее лбом и угодил. Закачался, всплеснул руками и упал в кострище, а огненного змея, беззвучно распахнувшего пасти, разорвало на сотню огненных шаров. Мороз не сошел с места, лишь закрылся локтем. Старик же, от души выругавшись, встал.

– Чтоб тебе пусто было, колдун! Старика не пожалел…

– Ну-ну, будет тебе причитать. Али я не знаю, что ты любого на лопатки положишь!

– Видно, все же не любого, – проскрипел подгрибовник и нехотя поклонился. – Прости, господине, мне мою дерзость.

Кажется, Мороз сам за себя так не радел, как радела за него Стужа. Она подбежала к колдуну прежде, чем погасли последние брызги пламени, и повисла на локте. Мороз поворотился к ней, самодовольно ухмыльнулся, а девка… расхохоталась.

– Весело тебе? С чего это вдруг?

Стужа запнулась, но подняла взгляд на страшного властителя Сизого леса и засмеялась вдругорядь:

– Прости, хозяин ласковый… Старик обещал тебе бороду укоротить. Получается, что не соврал.

Глаза у Мороза стали как две плошки. Он ощупал подбородок и зарычал. Схватил бы вредного старика да разломил на две половины, но тот уже был таков. Ищи его теперь по сугробам! Зато остальные нечистики загоготали, а музыканты тут же принялись складывать шутливые песни. В белоснежной бороде Мороза красовались черные проплешины.