День тянулся за днем, неделя за неделею. Поутру Мороз натягивал на глаза шапку, брал ледяной посох да убирался прочь. Дел-то небось немерено: снегом медвежью берлогу завалить, наст постелить, каждую еловую иглу в наледь одеть. Стужа же оставалась одна. И не сказать, что шибко об том горевала: в Сизом лесу никто не дразнил ее, не корил, что нерасторопна, не насмехался, что дурна собой. Хотя нынче бы и дома не насмехались! Отчего девка похорошела, она так и не разгадала. Спросить бы у хозяина, да боязно. Тот обыкновенно ел молча. Когда же ложки скребли по дну тарелок, требовал, чтобы Стужа пустила себе кровь, и пил. А после отправлялся спать. Порезы затягивались к утру, и только белесый шрам на ладони с каждым рассветом становился шире.

Одно не давало девице покоя. Стоило дневному светилу скатиться за горизонт, а лучинам звезд рассыпаться по небосводу, являлась она. О ее приближении первым извещал тоскливый волчий вой. Он тянулся ввысь плакальной песней, но обрывался на середине. Стало быть, пришел час тени.

Этой ночью все было так же. Мороз спал на своей перине, отвернувшись к стене, а Стужа – на лавке, прижимаясь боком к печи. Колдовской синий пламень, хоть и годился для готовки, не грел девку, и она уже привыкла зябнуть. Но когда явилась она, озноб сменился таким холодом, что кости едва не трещали. Совсем темно сделалось: потухли звезды, померкли серебряные искры, что всегда переливаются в снегу. А черный провал окна превратился в голодный зев. Следом раздался скрежет: кто-то тихонько царапал ставни. Ясно кто. Стужа накрылась одеялом с головой – знала, что будет дальше. В черноте окна появятся два белесых глаза и станут неотрывно глядеть на нее до тех пор, пока не взойдет солнце или не проснется Мороз. Сначала тень пряталась в елях. Но с каждой ночью приближалась. Как скоро войдет она в избу?

– Матушка, не оставь, убереги… – зашептала девица. – Защити от всякого зла, оборони… Помоги дотянуть до весеннего солнышка…

День ото дня становилось хуже. Раньше от молитвы теплело, будто матушка в самом деле рядом и гладит по волосам. Но на сей раз то ли Сизый лес погнал прочь заступницу, то ли сама Стужа ослабла. Почудилось, что скрипнула дверь, а за пятку схватила ледяная рука, и девка, откинув одеяло, села. Тень стояла на своем посту у окна. Белесые глаза так и приманивали, так и звали!

– Чего тебе надо? – зло прошептала Стужа. – Уйди!

Задернуть бы занавески, а того лучше закрыть ставни. Но тогда Мороз непременно спросит, чего ради. Придется объяснять… А объяснять было еще страшнее, чем снова встретиться с кошмаром.

Глаза смотрели на нее, не мигая.

«Ходи сюда, девица. Ходи, красавица».

– Убирайся прочь! – одними губами приказала Стужа.

Мороз выругался сквозь сон, повернулся на другой бок. Нынче он не казался чудищем. Мужик как мужик. Уставший донельзя да заросший. Нечесаная борода его темнела, когда он пил Стужину кровь, потому девке думалось, что хозяин ее куда моложе, чем прикидывается. Украдкой она любовалась им: крупным носом, высоким лбом, острыми скулами. И раз даже подумала о страшном: вот бы срезать господину бороду да поглядеть, каковы у него губы. Пухлые да мягкие, как у Нанушкиного жениха? Нет, навряд. Мороз строг, и, верно, губы у него такие же – тонкие, сжатые в нить. Отчего-то, пока он был в избе, Стужа не так страшилась тени. Потому решилась и опустила ноги на холодные доски.

«Да, красавица, иди! Ко мне иди!» – возликовала тень.

Девицу словно за горло кто поймал: ни вскрикнуть, ни возразить. Вязаные копытца, что пожаловал ей Мороз, скользнули по ледяному полу. Белесые глаза приказывали, и перечить им было немыслимо.

«Подойди, красавица».

Во сне беспокойно заметался хозяин, но Стужа того не заметила. Ничего вокруг она не замечала: ни тьмы, вползающей в щели, ни бледных нитей инея, рисующих узор на стене. Она подошла к окну и тронула ладонью тонкий лед.

Тень также подняла руку. Ладонь к ладони – лишь невесомая преграда меж ними. Пропади она, что станется?

«Впусти меня».

Холодно… Как же холодно, матушка! Ровно в стылую землю закопали да забросали снежным крошевом.

«Впусти».

Нет моченьки противиться! Белые глаза в самую душу проникли и выхолодили изнутри. А иней змеился по полу, оплетал девке ноги.

«Впусти, красавица. Спокойно станет! Хорошо!»

Длинные пальцы тени скребли по стеклу: самая малость осталась, чтобы пробраться в избу, последняя преграда тонка и крóпка[21], так отчего же никак не ломается?

– Кто ты?

Белые глаза округлились.

«Не спрашивай. Покорись!»

Стуже хотелось покориться, ох как хотелось! Бархатная тень обещала покой и тишину. Не станет страха, Мороза проклятого не станет и ледяной клетки, в которую угодила девица. Тогда отчего же заходится сердечко, зачем гонит по жилам горячую кровь?

– Кто ты? – повторила Стужа.

Тень походила на нее, как сестрица. Тонкая, гибкая, хрупкая. Приглядись – разберешь даже волосы, сплетенные тугою косой. Кабы только не глаза эти…

«Молчи и покорись! Ну!»

Стужа отшатнулась от окошка, с усилием разрывая путы плесневелого инея.

«Стой!»

– Убирайся прочь! Уходи!

Она обернулась на печь. Внутри дотлевали синие угольки, не дающие живого тепла. Что же делать? Где спрятаться от стылости, проникающей под кожу?

«Стой, девка!»

Тень выпростала вперед руку, когти оставили борозды на окошке. Стужа вскрикнула и сделала то единственное, что было в ее силах, – бросилась к спящему хозяину. Страшен Мороз! Так страшен, что не только чернавкина дочь его боялась, но и черная тень. Девка бездумно шмыгнула под одеяло, прильнула к Морозову боку и замерла мышкой.

А бок-то у него вовсе и не холоден! Того больше, Мороз оказался горячее самого жаркого очага. Стужа едва не расплакалась: так мерзла она все последние дни, что хоть кричи! И тут – тепло. Нет, жар! А Мороз возьми да и обними девку! Поди пойми, что хуже: незваная ночная гостья или хозяин дома? Он обвил ее двумя руками, прижал к груди – и словно сняли тетиву с тугого лука. Плечи, вечно напряженные, расслабились, дыхание стало ровнее и глубже, белая борода почти сравнялась цветом с русыми волосами. Холод, бессильно скалясь, отступил, тень пропала. Тут бы девице тихонько вернуться на свою лавку, пока господин не проснулся. Да куда там! Любопытство мигом взяло верх, изможденное тело потянулось к теплу. А и хотела бы – не вырвалась. Мороз прижимал ее сильнее и морщился всякий раз, как Стужа решалась пошевелиться.

– Господине?

Мороз спал крепко, хоть и беспокойно. Под нежной девичьей ладонью тяжело и медленно бухало его сердце. Неужто страшный дух из леса, тот, кому поклонялись и приносили требы[22], был всего-навсего человеком? Колдуном, быть может, но никак не богом. Осмелев, Стужа прильнула к его груди ухом.

Тук… Тишина, долгая и тягучая. И снова: тук. Словно немыслимое усилие требовалось сердцу для каждого нового удара.

Без ведома и дозволения Стужи ладонь переползла выше, распутала свалявшуюся бороду. Отрезать бы… Но тогда девке точно несдобровать.

Она приподнялась на локте, а Мороз нахмурил потемневшие брови, отчего меж ними залегла глубокая морщина. Тут же захотелось разгладить ее, но сделать этого девица не успела: от случившегося дальше из бедовой головы улетучились все мысли. Мороз опустил руку ниже, прихватил девку за ногу и закинул себе на бедро. Стужа едва пискнула, не решаясь ни разбудить господина, ни противиться ему. А ладонь меж тем забралась под рубаху, погладила голую кожу. Горячая ладонь, сильная, мозолистая. От нее по телу разливались жар и нега, и всего меньше хотелось, чтобы наступало утро. Рубаха задралась до пояса, под кожей разлился кипяток.

Вот же попала девка из огня да в пóлымя! Но сгорать в этом пламени было сладко.

Могуч Мороз! Зима ему подвластна, бураны и вьюги покорны, как скот. Выступишь супротив такого – живым не останешься. А в объятиях покойно и тепло… Словно в сложенной изо льда избе, что греет лишь того, кто пересек сугробы, чтобы до нее добраться. Стужа и не заметила, как, пригревшись, уснула.

Вот только утро вышло не таким сладким, какой мстилась ночь. Проснулась девка от удара: едва подняв веки, Мороз скинул ее на пол. Опосля сел, уперев локти в колени, положил подбородок на переплетенные пальцы.

– Быстро же ты, гостьюшка, освоилась.

Щеки у Стужи заполыхали, она поспешила одернуть рубаху и отползти к стене.

– Прости, господине… Сама не поняла, как случилось… Замерзла ночью и… и…

– И пришла со мной погреться?

Сказал Мороз все как было, но сказал так, что покраснели у девки не только щеки, но и колени. Спину, бедра, локти – все тронуло жаром.

– Зябко у тебя… И я…

Мороз двинулся так быстро, что Стужа и понять не успела, как оказалась прижатой спиною к полу. Господин же навис над нею, как при первой встрече. Белая борода пощекотала грудь.

– Что, девица, погреть тебя? Ну?

Ладонь, что ночью казалась ласковой, грубо развела в стороны ее колени. Стужа заплакала и призналась:

– Я испугалась! Испугалась, ясно? Тень приходит ночь за ночью, и становится так холодно, что хоть плачь! Я бы и шатуну[23] под бок забралась, лишь бы от нее спрятаться!

Мороз мигом успокоился. Выдохнул и отпустил дуреху.

– То-то же. Не забывайся, Студеница. Я не добрый хозяин тебе, я тот, кто жив твоей кровью. Понадобится – всю до капли ее выпью, поняла?

Стужа подтянула колени к груди, обвила их руками и процедила:

– Поняла. Больше не посмею тебя тронуть. – Она помолчала и вдруг дерзко добавила: – Даже если просить будешь!

Мороз ажно рот разинул:

– Проси-и-ить? Тебя?

Стужа пожала плечами будто бы равнодушно:

– Кто его знает, как дело повернется. До весны еще сроку немало.

– Немало, – задумчиво согласился Мороз.

Натянул портки, всунул ноги в сапоги и пошел прочь из избы, даже кожуха не накинув. Только бросил уже на пороге:

– Та тень. Говорила с тобой?

Стужа поежилась:

– Впустить просила.

– А ты что?

– А я не впускала.

Мороз кивнул:

– Вот и не впускай.

И вышел.

* * *

Тем днем Мороз отправился на лесной обход позже обычного. Прежде побродил по двору: искал следы, заглядывал под каждую ель. Но разве найдешь следы у тени? Борозд на окне и тех не осталось. Уж не причудилась ли Стуже и сама гостья?

А коли что-то с ночи пошло не по привычке, так, считай, и весь день насмарку. Ожидая хозяина, Стужа робела. В самом деле, додумалась! Забраться под бок самому Морозу! Скажи ей кто такое дома, в Смородине, в рожу бы плюнула заливале[24]. Хорошо бы теперь уважить господина, порадовать угощением али еще чем.

Покумекав, решила Стужа связать ему исподочки[25]. Мохнатки-то[26] у Мороза добрые, но носил он их на голую руку – оттого кожа на ладонях грубела и трескалась. Девица отчего-то вспомнила ладонь господина на своем бедре – грубую, мозолистую. Не хватало его рукам заботы, как не хватало ее избе, двору и самому колдуну. Что же, исподочки будут в самый раз. Где взять нитки и спицы, Стужа уже знала. Имелся у Мороза волшебный ларец, в котором находилось ровно то, что требовалось. В первый день господин достал из него понёву, обмотки и поршеньки Стуже по размеру. Опосля девка видала, как из того же ларца появляются крупа и сало, репа и капуста, а раз Мороз возвратился домой хмурый и молча вынул из ларя кувшин браги. Сама девица к волшебной утвари подступиться боялась, но куда деваться?

Она бочком приблизилась к ларцу и на всякий случай поклонилась.

– Мне бы ниточек… На вязанки. И спиц. Хоть самых плохоньких… Пожалуйста, – попросила она.

Ларец стоял как стоял, не шелохнулся. Стужа потерпела маленечко. Потом еще малость. И наконец решилась – подняла резную крышку.

– Ой, матушка!

Спицы в ларце появились. Появились и нитки. А еще диковинное платье невиданной красоты и кожаные сапожки. Маленькие, аккурат девице на ногу. Ладные, с вышивкой! Хотя бы поглядеть, примерить хотя бы… Стуже довелось нарядиться лишь однажды – в парчовый похоронный сарафан, но в тот единственный раз, напуганная, она и порадоваться не успела. Платьев же, подобных этому, в Смородине никто не носил. Не сарафан и не рубаха, а нечто меж ними. Рукав длинный, до самых колен, посередь рукава прорезь. Ткань мягкая, невесомая, шелковая да гладкая, что перья у курицы. А цвет! Красок-то в деревне водилось немного. Яркие ленты разве что у заезжих купцов добывали, а что сами красили, было бледным, словно на солнце выгоревшим. Это же платье синело, как небо солнечным днем. Точно так же, как глаза Студеницы после обряда. Ну как утерпеть?!

Ах, хорош наряд! Сел, как на Стужу шитый! И непривычный, и странный, и вырез на груди – стыдоба! Эдак разве мужу законному показаться можно, да и то темной ночью. Но сердечко так и заходилось, когда девица крутилась в нем пред зеркалом. И сапожки, сапожки каковы! Из тонкой выделанной кожи, на мягкой подошве, бесшумные. В таких только плясать! Мигом пропали все страхи и заботы! Остался только волшебный наряд, зеркало да белокосая девица в нем. Стужа расправила плечи и выпрямила спину, как не решалась делать уже очень давно. Никогда не решалась, если по правде. Дома-то что? Едва голову подымешь – мигом щелкнут по носу. Нашлась, мол, гордячка. А тут никого вроде и нет, чтоб укорил…

И пошла Стужа по избе. Плавная, ловкая. Шагнет, провернется, присядет и вновь разогнет колени. Хороша! Жаль, любоваться некому. Хотелось еще хоть маленечко покрасоваться…

Села Стужа вязать как была, наказав себе к закату переодеться в старую одежу, дабы Мороз не осерчал. И все-то у нее спорилось! Нить ложилась ровно, петельки получались одна к одной. За работой девица и не заметила, как опустился на лес вечер, а под деревьями загустели тени. Рыжий закат растекся по снегу, когда в дверь избы вдруг постучали.

– Отворяй, хозяюшка!

Голос был звонкий да веселый, не чета грозному рычанию Мороза. Не ждешь беды от такого голоса. Но Стужа все одно вздрогнула да уронила вязание: откуда бы путнику взяться в такие холода даже в чаще обычного леса, а уж Сизого…

– Ну, хозяюшка! Не томи!

Голосу вторило нетерпеливое конское ржание да звон колокольцев на сбруе. Девица выглянула в окно и увидала жеребца – сытого, статного, гордо изогнувшего шею. А ведь у лихого человека животина грустно голову бы повесила да стояла тихо.

– Дневное светило уже едва за край земли держится! Неужто бросишь одинокого путника без подмоги, хозяюшка?

В самом деле, боги испокон веков положили: коли стучатся, отворяй, а там уж суди да ряди. И Стужа решилась – толкнула дверь.

В кухню мигом вполз стылый воздух, цапнул за румяные щеки. На пороге стоял молодец из таковых, за которых девки друг другу косы рвут. Что тот жеребец, статен да ладен. В плечах широк, кудри – ночь, усы – два угольных росчерка, улыбка от уха до уха!

– Здравствуй, девица! – Молодец снял шапку и низко поклонился. – Впустишь ли на постой всадника усталого?

Стужа хотела уж посторониться, да словно матушка упреждающе щелкнула по носу. Она ответила:

– Я в этой избе не хозяйка, чтобы гостей приглашать. Скоро господин воротится, вот к нему и просись.

На том она и закрыла бы дверь, да молодец успел всунуть меж нею и косяком шапку.

– Не гони, красавица! От мороза проклятого я уже рук да ног не чую, все косточки застыли. Неужто ничем не уважишь, не поможешь?

Гостя в чужой дом приглашать – последнее дело. А Мороз и без того ушел хмурый, не хватало разозлить его пуще прежнего. Но оставлять путника ни с чем тоже негоже. И Стужа придумала:

– Дозволь, добрый молодец, вынесу тебе вара горячего да хлеба. Но в дом пустить не могу. На то моей воли нету.

– Хлеба так хлеба, и на том спасибо.

Притворить бы дверь, да гость так и держал ее, словно боялся выпустить девку из виду.

– Всю избу выстудит, – недовольно пробормотала Стужа, но ругаться не стала. В колдовской ледяной печи не переводились дрова, а синего огня всегда хватало. Что уж…

В волшебном ларце сыскалось угощение, да щедрое: кувшин молока, ломоть хлеба, сало да луковица. Не повернется язык у путника сказать, что обидела его девица! Молока Стужа нагрела в печи, хлеб круто присолила, а сверху покрошила сала.

– Изволь, добрый молодец.

– Через порог угощение подают разве? – удивился черноусый.

Стужа вздохнула. Прав был путник, но отчего-то покидать избу не хотелось. Словно ее стены служили оберегом от всякого зла. Вот диво! Вроде Мороз и сам зло. Не то колдун, не то нелюдь, не то вовсе древний бог под человечьей личиной. А неделя-другая – и девка прижилась в его убежище. Делать, впрочем, было нечего: молодец, как нарочно, сошел с крыльца и упер руки в бока. Стужа почесала одной ногой в вышитом нарядном сапожке другую.

– Никак испугалась? Не бойся, не обижу!

Стужа вздернула нос:

– Вот еще!

И вышла на крыльцо. Молодец в самом деле не бросился к ней, не схватил, не напугал. Как стоял руки в боки, так и остался. Стужа спустилась и поклонилась ему:

– Отведай, путник, чем богаты.

Принимая угощение, молодец будто ненароком коснулся ее ладоней. Эдак ласково, но осторожно, как мог бы коснуться мягкой лапой кот. Отхлебнул молока, довольно крякнул и разом вылакал весь кувшин. Следом взялся за хлеб. Откусил, пожевал – да как закашляется! Стужа метнулась было в избу за водой, но молодец остановил:

– Не в то горло пошло… Залюбовался на тебя, девица. Расскажи, что делаешь в глуши одна?

Хлеба из руки он не выпустил и то и дело подносил ко рту, но вдругорядь не кусал. Все-то у него находилось другое занятие: то за ухом почесать, то потянуться, то спросить что.

– Я не одна вовсе, – нахмурилась Стужа. – При господине живу. Навроде чернавки…

Сказала и поняла: она и верно при Морозе как покойная матушка при голове. И не гнал он ее, и куском не попрекал, а все ж ни хозяйкой, ни рабыней не назвать. Ни то ни се… Да только батька, сказывают, покойную матушку дюже любил, а Мороз на Стужу знай рычит и гаркает. Вот и думай, на что она ему сдалась. Забавы ради?

– Экая чернавка! – Черноусый погладил ее по щеке, тронул плечо. Пощекотал подбородок кончиками пальцев. – Краса ненаглядная, а не чернавка! Коли твой господин того не видит, так дурак он дураком!

После этих слов вершины елей упреждающе качнулись, а девица поспешила закрыть молодцу рот ладонью:

– Тише, тише! Он все слышит… А услышит – осерчает! Несдобровать тогда ни тебе, ни мне!

Молодец помедлил, не спеша отнимать девичью ладонь от губ. А когда отнял, уже не выпустил.

– Так что же, – сощурился он, – выходит, ты его боишься?

Стужа не стала лукавить:

– Боюсь. И неспроста. Тебе тоже не мешало бы.

Черноусый согрел в горсти холодные девичьи пальцы и шепнул:

– Неужто переживаешь за меня, красавица?

Стужа зарделась. Никогда-то она красавицей не была, а уж такого, чтобы статный молодец ей ласковые слова говорил, не случалось и подавно. Сердечко заколотилось, от волнения кровь застучала в висках.

– Добрая ты… А коли добрая, так угости моего конька хлебцем. Негоже хозяина потчевать, а скотину голодом морить.

Краюха хлеба ткнулась в раскрытую ладонь, Стужа покорно сжала ее и пошла туда, куда подталкивал плут. Скакун в самом деле притомился. Его бы почистить, завести в теплое стойло с душистым сеном и хрустящим зерном. А молодец все болтал, болтал… Слова его сливались в единый звук, такой чудесный, что хотелось смежить веки и заснуть. От этого звука делалось тепло и покойно.

Куда там заметить, что, пока хитрец мурлычет, усыпляя льстивыми речами, они все дальше отходят от крыльца. Что солнышко закатилось за край земли, а светло теперь только от снега, серебрящегося под звездами. Что могучие ели, у которых стоит жеребец в дорогой упряжи, тревожно шумят на ветру да досадливо швыряют наземь снежные шапки.

– А кабы нашелся кто-то, кто от Мороза тебя защитит? Кто усадил бы на доброго коня да и увез в свой терем?

Стужа робко опустила ресницы:

– Да где ж такого взять…

Мягкие лапы легли ей на пояс.

– Так вот он я. Поехали! Станешь мне женой, в золотом тереме хозяйкой. Никто тебя не сыщет, никто не отобьет. Соглашайся, красавица!

Он склонился к самому ее лицу, пощекотал усами. Вот-вот поцелует! Пахнуло молоком и шерстью…

Хорош молодец! Красив да ласков, а уж как сладки его обещания! Не то что суровый Мороз, приходящий в ярость, стоит шагнуть не туда, куда он велел. Но отчего-то в голове у Стужи вспыхнули слова, сказанные одиноким колдуном: «Я тот, кто жив твоей кровью». Что, если пропадет Стужа – и не станет самого Мороза? Сердечко захолодело, а девица вздрогнула, сбрасывая наваждение.

– Прости, добрый молодец. Не поеду я с тобой.

– Отчего же? Разве не хорош?

Он потянулся и провернулся вокруг оси, а Стуже показалось, что из-под кожуха его на мгновение вывалился длинный мохнатый хвост. Но девка сморгнула – и хвост исчез.

– Хорош, диво как хорош, – поспешила уверить она. – Да только я слово дала.

Черноусый обошел ее по кругу, как бы невзначай касаясь то локтем, то бедром.

– Ты своему слову хозяйка. Захотела – дала, захотела – обратно забрала.

– Нет, – отрезала Стужа.

Тут только она заметила, что ночь уже накрыла двор пологом, а тени выползли из-под корней деревьев и норовили лизнуть ей ноги. Как угадать, не прячется ли среди них и гостья, что приходила к Стуже после заката? Девка повернула к дому: спрятаться за нерушимыми стенами, разжечь синий пламень в ледяной печи да дождаться Мороза. Тогда уж ничего не будет страшно…

– Недосуг мне с тобой… Хозяин вот-вот явится, у него и…

Но не успела девица договорить, как молодец зашипел и скакнул к ней, подхватил на руки да перекинул животом через седло. Стужа завизжала, но крик ее потонул в конском ржании и шуме взвывшей метели. Черноусый запрыгнул на коня с места, словно дикий кот.

– Н-н-но!

Стужа поклялась бы, что в свете звезд на руках его блеснули когти.

И пошла бешеная скачка! Уже не молодец крепко держал добычу, мешая вывернуться, не конь несся меж стволами, прячась в метели. Тот и другой сменили обличия: заместо молодца явился уродливый зверь, схожий с котом, а заместо коня… Девка хватанула бок животины и завизжала пуще прежнего: пятерня сжимала полуистлевшую шерсть с остатками плоти. Добрый конь стал волчьим трупом с торчащими ребрами.

– Матушка, родимая, – взмолилась Стужа, – не оставь глупую, оборони…

Едва заветные слова сорвались с языка, как нечисть разомкнула объятия. В одну сторону шарахнулся волк, в другую нечистик, Стужа и вовсе свалилась в сугроб.

– Проклятое материно благословение! – зашипел тот, кто прежде был черноусым молодцем. – Думаешь, спасет тебя?

Стужа забилась в снегу. Сугроб проглотил ее целиком, поди выберись из ловушки. А и выберешься – неясно, куда бежать: ночь темна, метель разыгралась и запутала следы…

Но загремел, перекрывая тоскливый вой пурги, знакомый голос, и сердечко, остановившееся было, снова заколотилось птичкой.

– Благословение не защитит, а я смогу.

– Моро-о-о-оз! – что есть мочи закричала Стужа. Метель задушила крик, заткнула глотку пригоршней снега. Стужа закашлялась, но продолжила кричать: – Я… кхе… Я зде… Я ЗДЕСЬ!

И он явился. Могучий, высокий, грозный. Не человек – бог Сизого леса. С белоснежной бородой и черными яростными глазами. Вьюга виновато заскулила: провинилась пред хозяином. Снег закрутился вокруг ледяного посоха.

– Как посмел?! – рявкнул колдун и наотмашь ударил посохом.

Не стало истлевшего волчьего трупа: рассыпался в пыль и смешался с пургой. А молодец-кот припал грудью к земле, шерсть на его загривке, прежде бывшая черными кудрями, вздыбилась, глаза засветились во тьме.

– Ты никто супротив нее! Щ-щ-щенок! Щ-щ-щенок! Вор! Забрал то, чем владеть не можешь!

Стужа как дышать забыла: ни одного бы словечка не пропустить! Но боле Мороз не позволил нечистику болтать:

– МОЛЧАТЬ!

И протянул руку с посохом вперед аккурат в тот миг, как огромный черный кот кинулся на него. Ледяное острие вошло в брюхо, как соха в сырую землю, кот заверещал… и обратился ледяной глыбой. Мороз выдернул посох из тела, и наземь оно осыпалось ледяным крошевом.

Стужа только до пояса выбралась из сугроба, когда Мороз приблизился к ней. Сапоги его не проваливались в снег, поступь была легкой и мягкой, но от каждого шага делалось так жутко, что хоть вой. Он выдернул девку из снега за шиворот, как обмочившегося котенка, поставил пред собой и обомлел. Был колдун бледен как снег, а стал и того белее. Он бесцветно спросил:

– Платье. Где взяла?

От холода и ужаса у девки зуб на зуб не попадал.

– В ларце, – прошептала она едва слышно.

А Мороз заключил:

– Решила, стало быть, поживиться добром да сбежать.

– Нет… нет!

Но он не слушал. Сжал длинными пальцами девкин локоть – так больно, что синяки, кажется, появились сразу же. И поволок. Взмах посоха – расступились деревья, тропка сама легла под ноги, да такая, что изба оказалась куда ближе, чем помнилось Стуже. Но легче от того не делалось. Мороз пересек двор и поднялся по крыльцу, а после зашвырнул Стужу в избу. Еще малость – и она свалилась бы на пол, но чудом все же устояла и расправила плечи.

– Нет на мне вины! Выслушай!

Мороз холодно перебил:

– Первый запрет был – двора не покидать.

– Я не по своей воле!

– Второй запрет – с чужаками не говорить.

– Послушай же меня, господине!

Но заместо того, чтобы слушать сбивчивые разъяснения, он подошел к ней, на ходу скидывая шапку и кожух, схватил крепкой рукой за ворот:

– И сними эти поганые тряпки!

Затрещала нежная синяя ткань, оголила девке плечо и грудь, а из глаз сами собой брызнули слезы.

– Пусти! Пусти!

Девка кинулась к печи, к малому уголку, где хранилась утварь. Плохим убежищем он был: только занавеска отделяла Стужу от разъяренного духа, но коли не туда, так бежать остается лишь за дверь, в ночь. Девка втиснулась меж метелок да ухватов, села на пол, обхватив колени, и горько заплакала. А Мороз, не спросив про ужин, завалился на перину и отвернулся к стенке, скрестив руки на груди.

* * *

Выплакавшись, Стужа выглянула из-за занавески. Мороз лежал недвижим, и дыхание его было ровным, хоть и неглубоким. Спал али нет, а ни слова говорить девке он не собирался. Тогда она тихонько переоделась в простую рубаху, больше не рискуя ни о чем просить колдовской ларец, затеплила лучину и села на лавку. Доделать рукавицы оставалась самая малость.

Тень той ночью так и не явилась.