Белый саван накрыл Смородину, а снег все валил и валил. Нахохлились, как озябшие куры, избы, покрылся коркой льда камень на краю деревни, замело большой очаг. И только сани, что выволокли из повéти[8] ради страшного обряда, стояли черны. Те сани ждали Стужу.

А каков приготовили наряд – залюбуешься! Такой не то что дочке чернавкиной – никому в Смородине не по карману! Примерить бы, поглядеться… Но зеркальце осталось на женской половине, где заперли Нанушку. Диво: о себе сестрица не плакала, зато о Стуже заливалась. Верно все же батюшка заложил светёлку на засов. Не ровён час, сестра выскочила бы, и тогда не миновать беды.

Епра, разобравшись, что к чему, только что плясать не бросилась. Да и батюшка не сказать что раскис сильнее прежнего. Дочь отдавать, пусть и от приживалки рожденную, никому не в радость, но все ж не любимое дитя. Потому Радынь Стужиной воле не перечил. Только и сказал:

– Дело твое.

А больше с вечера не проронил ни слова. Мачеха зато суетилась: достать из ларя дорогой убор, ушить, где нужно, сготовить угощение. Она и спать не легла, так и носилась вихрем по кухне. То кисельку Стуже поднести, то лишнюю ленту в косу вплести. Но Стужа на отца с мачехой не глядела. Она глядела в окно, из которого виднелись черные сани. В ушах гудел сестрин плач.

– Стуженька, доченька, хоть съешь чего-нито… Хоть кисельку… А может, наливочки? Для храбрости, а?

За всю жизнь Стужа не заслужила от мачехи столько ласки! Да теперь-то что с нее проку? Тем паче что глядеть в глаза чернавкиной дочери Епра все одно избегала. Суетилась, обхаживала, а на деле наверняка рада-радешенька! Отец и вовсе обнять пожалел.

Так минул вечер. Минула и ночь. Настало утро.

Соседи собрались пред двором – хмурые, молчаливые. Пусть и не любил Стужу никто, а все одно живого человека в Сизый лес собирают. Что же тут веселого? А девка ждала и думала, что, бросься она отцу в ноги, взмолись о пощаде, уже не отпустили бы. Живого человека в Сизый лес отправлять горько, но того горче будет, коли Мороз сам явится за кровавой жатвой.

– Ой, горячая кровь да по снегу белому, выходи с дому, ладушка, выйди, смелая! – затянула Параска жальную песню.

– До того как займется зарей восток, погребальный на свадьбу умчит возок… – подхватили бабы.

И песня потекла по Смородине.

Легла на девкины плечи скорбная рубаха без вышивки, поверх парчовый сарафан – серебряный, ровно снег в лунном свете! Нáручи, стеклом расшитые, венец. А на венце – диковинный узор из алого бисера, ровно кровью начертанный. Сапог али поршней Стуже не дали: по дороге в Тень лишь босые уходят.

Епра накрыла венец убрýсом[9] с меховой оторочкой: разом у девки и свадебный наряд, и похоронный.

– Пора, – сказала мачеха. И вдруг как взвоет! Как кинется к Стуже! – Доченька, милая, ты прости меня! Век не забуду! Спасибо… Спасибо!

Стужа стояла недвижимая, боясь спугнуть нежданную нежность. Когда же мачеха отстранилась, попросила:

– Нанушку не брани… И обними за меня.

Отец распахнул дверь – в избу мигом заскочил холод, кинул на порог пригоршню снега.

Стужа расправила плечи и пошла:

Босые ноги ступили на обледенелое крыльцо, смяли белый пух, нарядивший двор. Тяжело вздохнула зависшая над Смородиной туча, осыпала деревню градом, а по заметенной тропке, что соединяла крыльцо с санями, покатились алые ягоды. Каждый хоть веточку рябины, а принес: незачем резать девице белы рученьки, ни к чему мучать перед погибелью. Заместо руды[11] лягут в снег багровые бусы рябины, а невеста отправится к жениху невредимой. Ляжет в сани, укроется вьюжным покрывалом и уснет, не успев испугаться.

Стужа шла осторожно, не хотела топтать кровавые бусины, но все одно за ступнями ее тянулся алый след. Ровно по гвоздям идет, а не по снегу.

Вот и сани. На санях – пушистый мех да одеяло. Но что с них проку, коли холод уже поднялся от босых ног к коленям, к животу, к самому сердцу? Стужа не слышала песни, плача не слышала. И как отец в бессилии колотит кулаком стену, не слышала тоже. Ресницы смерзлись и покрылись инеем – уже и не видать ничего, окромя этой сверкающей белизны. Кто-то придержал под локоть, помогая вскарабкаться, кто-то накрыл одеялом. Височными кольцами слева и справа легли рябиновые грозди, а на грудь – горшок с угольями: хоть малость согреться в ледяной чаще. Негнущиеся пальцы сомкнулись на горячей глине – последняя память о доме, о жаркой печи, о добром пламени.

– Да будет хозяйка Тени к тебе милостива, девочка, – прошамкала древняя старуха Лашка. Коснулась сухими губами темени, разгладила складки убруса. – Всех нас спасешь, сердцем чую…

Стужа не ответила. А что уже отвечать? В похоронных санях боле не живая девица лежала, а токмо покойница. Холодная, как и всё вокруг.

Свистнул ветер, взметнул в воздух снег. Уже и не разобрать, сверху вниз ли идет, снизу вверх? Вихрем закружился, заплясал… Зазвучала его песнь заместо обрядовой, заглушила соседские голоса. Глядь – в самой середке вихря мечется конь. Да не простой! Таковую клячу из стойла стыд выпустить! Тощий, ажно костлявый! Мяса на тех костях нет вовсе, да и сами кости прозрачные, изо льда слепленные. Никто не усмехнулся, не осмелился приманить скакуна. То колдовской конь, страшный! Конь самого Мороза, за невестой отправленный! Глаза его горели синим хладным пламенем, ледяные кости звенели, а грива была метель. Конь встал меж оглобель, и те сами собой поднялись, а заместо сбруи выросли нити инея. Ветер свистнул вдругорядь, конь отозвался громогласным ржанием. Скрипнули полозья…

Радынь кинулся к дочери, да поздно: умчал страшный скакун сани в Сизый лес, в самую Тень умчал. Только алый след рябины давленой остался.

* * *

Стужа лежала вроде еще живая, а вроде уже и мертвая. Глаз открыть страшно, не то что слово молвить! А сани скользили по нетронутому снегу, подскакивали на выворотнях[12]. Девка вцепилась в горшок с тлеющими углями, зажмурилась и только думала, как бы не вывалиться. То-то смеху будет, ежели Морозова невеста потеряется по дороге к жениху!

Стужа вжалась в меховую подстилку. Одеяло ветром сорвало еще на опушке. Босые ноги занемели, едва теплилась кровь в жилах, а ветер все пел свою песню, да конь взбивал снег серебряными копытами.

Наконец встали сани. Холод тут же жадно набросился на невесту, зацеловал щеки, огладил шею, змеею вполз за ворот. Стужа стиснула зубы, на ресницах льдинками застыли горячие слезы.

– Матушка, не оставь… К тебе иду… Жди…

Конь тревожно всхрапнул, а после заржал, словно увидав хозяина. Да так оно, собственно, и было. Захрустел под сапогами снег: шаг, шаг, еще шаг. Осторожный, медленный. Стужа боялась глаз открыть, только слушала. Вот осыпался снег с задетого плечом лапника, вот конь успокоенно выдохнул, признавая господина, вот невидимый нелюдь хлопнул жеребца по шее – звякнули ледяные кости.

Шаг – скрип, шаг – скрип… И тишина. Горшок с горячими углями мигом остыл, побежал по стенкам врасенец[13]. Всё…

В самый низ шеи уперлось ледяное острие, а затем зазвучал голос, и от голоса стылые иглы впились в хребет – таким насмешливым и жутким он был.

– Тепло ли тебе, девица?

Губы смерзлись. Стужа разлепила их, ощутив вкус крови на языке. Она ответила тихо, хотя хотелось кричать:

– Тепло, господине…

Ледяное острие вспороло рубаху, изморозью черкануло по коже.

– Тепло ли тебе, красная?

Горячие слезы скатились по вискам и потерялись в рябиновых серьгах.

– Тепло, господине.

– Что не глядишь на меня, девица? Али жених не люб?

Стужа с усилием разомкнула веки: побелевшие ресницы примерзли к коже. Над нею, наклонясь, стоял Мороз. Борода его когда-то была темна, но иней вплелся в нее, подобно плесени, всю выбелил. Шапка да борода скрывали лицо, а кожух мехом внутрь делал лесного духа огромным да схожим со зверем. Глаза же казались чужими в этом холоде: черные угли, горячие, непокорные. Эти самые глаза следили за Стужею через окошко в избе. Девица едва слышно прошептала:

– Люб, господине…

Одной рукой Мороз уперся в подстилку на санях, вторая же сжимала посох изо льда, что острием царапал Стуже грудь. Как ударит в сердце, как пустит кровь… и потечет алый ручеек по снегу, растопит его до самой земли. Лишь бы не тянул, лишь бы не мучал прежде, чем…

Мороз наклонился ниже, подул девице в лицо. Застыли недвижимы волоски, что выбились из-под венца.

– И теперь тепло?

– Да, господине.

Борода пощекотала ей щеку, а посох сильней надавил на грудь. Стылые губы прильнули ко рту, и девица изогнулась от пронзившей ее боли. Посох вспорол кожу и зашипел, ожегшись горячей рудою, а Мороз отпрянул, ровно ударил его кто.

– Теплая! – выдохнул он. – В самом деле теплая!

Коснулся губ рукавицей, замотал головой, да так, что едва шапку не скинул, и вдруг как захохочет! Невеселый то был смех. Он взмыл к вершинам заснеженных елок, прокатился по бурым стволам, вспугнул седую белку – та шмыгнула в дупло, неловко сломав тонкую ветку. Стужа сжалась комочком: чем разгневала грозного духа? Что не так ляпнула?

А Мороз, отсмеявшись, молвил:

– Ну что же, невестушка, коли так, принимай хозяйство.

И, стянув зубами рукавицу, свистнул в два пальца. Конь встал на дыбы, заржал и рванул с места так, словно его плетью протянули.

Замелькали нагие березы, пушистые елки, могучие дубы. Сани только что в воздух не взлетели – так быстры были. Порскнули в разные стороны вспугнутые снегири, сорвалась с лежки стая волков, заметался из стороны в сторону заяц – в последний миг вывернулся из-под копыт. Сорвало с головы убрус, одинокой птицею взлетел он в далекое небо и, сложив крылья, пал на санный след.

Ничего-то у Стужи от дома не осталось! Горшочек с угольями и тот в ледышку превратился да, свалившись, остался где-то там, в дали леса. Она обхватила руками дрожащие плечи и тут только поняла, что рубаха, разрезанная посохом Мороза, свалилась с них. Вот стыд! Щеки запылали бы, да от холода с них сошла вся краска.

Сколько времени летели сани по дебрям? Как далеко унес девицу колдовской скакун? Того Стужа не ведала. Но когда гонка наконец прекратилась, она от удивления разинула рот. Кто бы знал, что в самом сердце Сизого леса, в дремучей чаще, в капкане из снега да хмурых елей стоит Морозова изба? Что окна ее из тонкого льда, а со стрехи[14] свисают острыми зубьями капельники?[15]

Хозяина меж тем было не видать. А кто ж в избу без дозволения суется? Потому Стужа, хоть и продрогла до костей, с места сдвинуться не решилась. Лишь зарылась в меховую подстилку, как пичуга в гнездо, укутала одеревеневшие ступни и принялась ждать. Мороз-то велел хозяйство принимать, но мало ли какую хитрость задумал? Может, только на то и надеется, чтобы девка на чужое польстилась!

Но конь недовольно всхрапнул: распрягай, мол. Разве можно сиднем сидеть, когда скотина просит? Соорудить бы из подстилки обмотки, да скрепить нечем. Не портить же дорогой наряд, не рвать на бечевки. Уняв дрожь, Стужа опустила босые ноги в снег.

– Ну-ну… Хороший, – подступилась она к жеребцу. – Устал?

Тот скосил недоверчиво глаз и показал зубы.

– Кусачий ты? Али спокойный?

Зубы у скакуна были такие, что отхватит полруки – спасибо не скажет. Потому всего меньше хотелось к нему льнуть. Но нити инея, что сплелись в сбрую и держали оглобли, сами собой не пропадали. Деваться некуда.

– Косенька, ко-о-ося… – запела Стужа. – Не гневайся.

Жеребец ударил копытом – звякнули колокольцами кости-ледышки. Девка горько усмехнулась:

– Пугаешь? Я и без тебя пуганая. Куда хуже-то?

И, коротко выдохнув, положила ладонь на тощую шею жеребца. Холодна… Да не холоднее, чем поцелуй Мороза. Конь дернулся, ощерился! Но норовистую скотину Стужа усмирять умела. Погладила холку, прочесала пальцами белую гриву. Сбруя оказалась диковинная: нити тончайшие, жемчужные, а крепкие, что железо. И не отыскать узла али застежки. Тогда девка нагнулась перекусить шлеи, но те прежде растаяли от теплого дыхания. Упали, стукнувшись, оглобли саней, а конь вдруг ткнулся мордой девке в плечо и гугукнул – признал.

– Хороший кося. Сразу поняла, что хороший…

Конь боле не спорил. Он заржал, встал на дыбы и осыпался наземь снежным крошевом. А Морозова невеста осталась совсем одна. Страшно в избу идти, да на месте топтаться того страшнее. К тому ж ступни боле не чуяли холода – дурное дело. Того гляди отвалятся…

Как знать, сколько бы еще маялась девица, да помощь пришла откуда не ждали. Стояла Морозова изба посередь глухого леса, окруженная частоколом живых елей. Рассветное солнце вызолотило их макушки, но меж пушистых лап роилась тьма. Та тьма скалилась, подобно изголодавшемуся волку, пряталась меж морщинистых стволов. Тьма была живой. Хрустнул прут – Стужа обернулась аккурат вовремя, чтобы заметить два светящихся белизной глаза, наблюдавших за нею.

– Кто там?

В ответ лишь шелест: не то ветви на ветру, не то легкие шаги.

– Ты ли, господине? – Голос сорвался со страху.

Два белых глаза пропали и тут же появились вновь, уже ближе. Девка попятилась. Мало проку от холодного зимнего солнца, но все ж его свет милее темноты чащи.

– Кто ты?

– Ты, ты, ты… – шепнула в ответ тьма, а белые глаза сузились до щелочек. Никак улыбка?

– Я самого Мороза гостья, – выдавила Стужа. – Не моги меня трогать!

– Гостья, – согласилась тьма, по очереди мигая одним и другим глазом.

А Стужа нагнулась, ощупью слепила снежок да и швырнула в насмешницу! Аккурат туда, где, имейся у чудища чело, оно бы и находилось.

– Вот тебе! Это в деревне мне было чего бояться, покуда кровь живая по жилам текла! Нынче я покойница, а покойницам страшиться нечего! Ну, выходи, кто бы ты ни был!

Вилы бы подхватить… Палку какую, а того лучше кочергу из доброго, в огне закаленного железа! Но в укутанном снегом дворе не стояло ни амбара, ни повети. Даже метелки – снег с сапог обмахнуть – и той не нашлось. Что же, стало быть, выступит девица супротив тьмы с голыми руками да босоногая. Не той, кто в Тень отправился, темноты бояться!

Ели беззвучно закачались вправо-влево, из темноты соткался силуэт навроде человечьего. Он качался вместе с деревьями, словно раздумывая, выйти на свет или подождать еще маленько. Куда там скакуну костлявому! Сам Мороз не так страшен, как тот, кто прятался в зарослях! Стужа закусила потрескавшиеся от холода губы, готовясь принять погибель… и как забранится!

– …Такой-то матери!.. Навыворот… и бабушку твою!

Эдакие слова Тень если и слышала, то всего меньше ожидала от напуганной девки. А Стужа, не теряя времени, развернулась да припустила в избу! Все ж она Морозова гостья, так почему бы не дождаться хозяина за дверью? Лишь скрывшись от елей за стенами, девица перевела дух. Все ждала скрипа снега или скрежета: ну как незваный гость бросится в погоню? Но дневное светило вступило в свои права и залило светом весь двор, а там, где есть свет, тьме делать нечего. Выждав маленько, девка наконец осмотрелась и ахнула:

– Щур, протри мне глаза!

И было отчего! Все в избе Мороза, от лавки до перины, было создано изо льда. Ледяные окошки ломали лучи солнца – те множились, рассыпались и скакали по полу, по печи, по кадушкам, горшкам да плошкам. От сияния стало больно глазам, и Стужа зажмурилась. Когда же протерла очи, увидела пред собою красавицу, каковых не встретить в глуши. Стояла она, статная и гордая, аккурат напротив Стужи. Дорогой убор ее сиял не хуже наста[16] в лунном свете, алая вышивка на венце будто кровью начертана. Волосы, белые, что снег, рассыпались по плечам, а глаза, синие-синие, как зимнее небо, глядели растерянно. Стужа поспешила поклониться:

– Прости, хозяюшка, что без спросу-приглашения…

Хозяюшка также отвесила низкий поклон.

Стужа обомлела. Разогнулась. Нерешительно шагнула к дорогому, в пол, зеркалу в резной раме. Девица неописуемой красоты сделала то же.

– Матушка… Что же это…

Изо рта вырвалось облачко пара.

В зеркале стояла она – нескладная, некрасивая, с рождения хворая да невдалая Стужа. Как так вышло, что коса с крысиный хвостик толщиной обратилась густыми белыми прядями? Когда блеклые очи небесной синевой налились, а кожа, испачканная рыжими пятнами веснушек, побелела? Щеки да уста стали алыми, словно бураком[17] тронутые.

Такова должна быть Морозова невеста! Вот кому впору дорогой, бережно хранимый головой наряд носить. То уже не чернавкина дочь, а целая купчиха! А то и вовсе колдовка…

Словно проснувшись, Стужа схватилась за венец. В самом-то деле, что это она ходит, ровно посаженка? Разве в лес ее отправили перед зеркалом крутиться? Как будто дел других нет…

Стужа сняла и бережно сложила на лавку венец и наручи. Оно бы и наряд хорошо сменить, чтоб не запачкать, но лазать по чужим ларям – последнее дело. Потому она попросту подвернула рукава рубахи да подоткнула подол сарафана, чтоб не мешался. И взялась за то, что всего лучше умела, – за хозяйство. Непросто дался веник из гибких серебристых прутьев: все норовил выскользнуть из руки и больше ронял на пол хлопья снега, чем выметал сор, но и с ним девка сладила. Растопила печь, дабы выгнать из избы поганую стужу. Огонь в печи затеплился диковинный! Обыкновенно поленья горят рыжим пламенем, это же было синим. Тепла оно будто бы не давало вовсе, но воду в котелке грело, а ледяной котелок не плавило. Добро… Всего страшнее было выйти на крыльцо – вытряхнуть половики. Ну как жуткая тень сторожит во дворе? Потому девка наперво выглянула в щелочку, а сама вышла, лишь убедившись, что незваный гость пропал. Дальше дело пошло споро. Могуч Мороз и грозен, но и у него в закромах нашлись крупа да кандюшка[18] с жиром. Словно и не дух никакой, а самый обыкновенный человек. Покуда котелок с кашей бурчал в печи, Стужа и перину взбила – больше, правда, выбив из нее ледяной крошки, – и пол помыла. Стыд сказать, но такой ее хозяин и застал: запыхавшейся, взопревшей, на четвереньках возящей тряпку по обледенелым доскам. Стужа пятилась к порогу и не заметила отворившейся двери. Лишь когда раздался не то кашель, не то смешок, вскочила и покраснела до самых ушей.

Мороз стоял у входа и хмурил заиндевевшие брови. Необъятные плечи кожуха ходили вверх-вниз: тяжело дышит или беззвучно хохочет?

– Здрав будь, господине! – пискнула Стужа, кланяясь. – Не серчай, что хозяйничаю… Хотела отблагодарить за то, что принял меня в своем лесу…

Мороз молча обстучал сапоги один о другой, прислонил ледяной посох к стене, повернулся спиной.

«Все, – поняла Стужа. – Вот и конец мне пришел».

Но заместо того, чтобы падать ниц и молить о пощаде, почему-то зачастила:

– Ты велел хозяйство принимать, а как его еще принимать-то… И конь пропал, а во дворе холод лютый… Тебе-то что, ты ветрами командуешь, льдами заведуешь, а я девка простая, застыла… Ты не подумай, по ларям лазать я не смела, токмо в клеть, сготовить что-нито… Я стряпаю знатно, батька и тот не морщится…

И откуда у девки взялось столько слов? Обыкновенно она больше глядела да думала, а разговоров ни с кем заводить не спешила. Но Мороз молчал, а в тишине делалось до того жутко, что хотелось заполнить ее хоть чем, пусть и сбивчивым лепетом.

Мороз медленно развязал пояс и снял кожух – словно непосильная ноша свалилась с его плеч. Кожух-то был огромный, а вот молодец под ним жилистый, мало не тощий, как тот колдовской конь. За кожухом последовала шапка, а за нею сапоги. Волосы его оказались русы, как прежняя коса Стужи, и нечесаны. Кабы пропала еще выбеленная холодом свалявшаяся борода с усами, может, Мороз был бы и красив. А так – статен, но страшен, что зверь косматый. И глядел на Стужу своими черными глазами-угольями, словно ждал чего.

Девка переступила с ноги на ногу, не зная, что еще сказать, и тут только поняла: подол так и остался завязанный узлом, рубаха, вспоротая посохом, открывала плечи. То не добрая хозяйка предстала пред господином, а гульня распоследняя!

Стыдный жар бросился к лицу, к груди, к коленям. Стужа поспешила одернуть сарафан: только бы хозяин не осерчал и не подумал дурного!

– Сядь, – коротко приказал Мороз.

– Сейчас, сейчас, господине… Сейчас…

Проклятый узел не поддавался, занемевшие мокрые пальцы соскальзывали.

– Брось и сядь! – рявкнул Мороз, кивая на лавку.

Внутри у девицы так все и упало. Конец! И даже каши, что так сытно и жарко пахла на всю избу, отведать не довелось…

На негнущихся ногах она поковыляла к лавке и села. Мороз наступал неотвратимо, медленно. Вот как замахнется и снимет голову с плеч одним ударом! Шаг, шаг, шаг… Остановившись совсем близко, он тяжело вздохнул и… опустился на колени. Поймал девкину ступню в чашу ладоней. Ступни у Стужи были маленькие, почти что детские. Сколько насмешек выслушала она за то от односельчан! В Морозовых руках они смотрелись мало не игрушечными. От холода кожа побелела, а местами так и вовсе начала темнеть – то всего страшнее. Сильные пальцы пробежались по ступням, но обмороженная кожа не ощутила касаний.

– У меня ларь волшебный. Взяла бы себе копытца[19], – буркнул Мороз.

Стужа пискнула:

– Как можно… Чужое…

Он зыркнул на нее так, что объясняться мигом расхотелось, а после вновь опустил взор и подул на ступни. Наперво по телу побежали иголки, но спустя время холод обратился жаром, а ступни зачесались и заболели.

– На что ты мне безногая, – фыркнул Мороз, отпуская девку.

– И верно… – тихо ответила та.

А сама подумала: «Только я и с ногами тебе непонятно на что».

– Ну показывай, что нахозяйничала, раз уж начала.

Девка подхватилась: котелок прекратил бурчать и начал шипеть – едва не упустила кашу! Мороз же устроился за столом и неотрывно следил, как она мечется по кухне, как орудует ухватом, как накладывает в плошку варево, как щедро сдабривает его маслом.

– А сама что же?

Стужа хоть сейчас готова была волосы на себе рвать: поди разбери, как вести себя с ожившим духом зимы!

– Я опосля, господине…

– Брезгуешь?

– Что ты…

– Тогда вторую плошку ставь.

Отчего-то он особенно зорко следил, как, обжигаясь, девка отправляет в рот кашу. Неужто решил, что отравить вздумала? Или попросту не верил, что стряпает сносно?

Оттрапезничав, Мороз облизал ложку, пригладил бороду и, заложив руки за голову, откинулся к стене. Стуже и до того кусок в горло не лез, а теперь, под настороженным взглядом хозяина, и подавно.

– Что невесела, гостьюшка? Хоромы не по нраву али хозяин не угодил?

И не разобрать, всерьез ли спрашивает, в шутку ли?

Стужа отставила посуду, а кулаки прижала к коленям. Глядеть на Мороза она избегала.

– Прости, коли чем обидела, господине. Я… Не ждала, что ты принимать меня станешь. Вот и боюсь слово поперек молвить.

– Боишься? – Голос его загремел так, что утварь, изо льда вырезанная, зазвенела. – А и верно! В Сизом лесу ведь зло обитает, и имя ему – Мороз. Силы у него немеряно, а злобы на десятерых хватит! И коли разгневается да вырвется из чащи, лишь одним сыт будет. Так?

Стужа втянула голову в плечи. Всякий в Смородине знал о чудище из леса, но навряд ли кому с этим чудищем довелось словом перемолвиться да кашу из одного горшка есть.

– Так? – требовательно повторил Мороз.

– Так, господине…

– И чем же? Напомни-ка, девка, чем можно угомонить того, кто одной злостью живет?

В носу у Стужи засвербело.

– Ну? Говори!

– Кровью девичьей… Невинной. – Она вскинула взгляд и твердо докончила: – То нашим дедам их деды передали. Чтобы не выпустить Мороз из Сизого леса, надобно задобрить его жертвой. Вот только ни одна из девиц, что к тебе отправилась, не воротилась и не рассказала, как себя вести в твоих владениях. Потому, уж не обессудь, прежде чем напоить своей кровью, я тебя кашей накормила.

Помстилось[20] или в бороде мелькнуло нечто, схожее с ухмылкой? Мороз склонил голову набок:

– А дальше что делать будешь?

– Что прикажешь.

Мороз хмыкнул:

– Коли плясать прикажу?

– Спляшу, – уверенно ответила Стужа.

– А велю голой в снегу кататься?

– Твое право.

– А… – Черные глаза-угли сверкнули издевкой. – Если потребую постель мне греть?

Рука Стужи сама собой метнулась ко вспоротому вороту – стянуть края, спрятать нагие плечи. Ну да что уж… Коли господину любо, чтобы она голой по его избе ходила, так тому и быть. Она лишь бросила гордо:

– Вот уж не думала, что, прежде чем сожрать, кот с мышкой играться станет.

Мороз ответил:

– Кот сливками сыт. А вот мышь эдакую впервые встречает. – И, подумав, добавил: – Возьми нож да вспори себе ладонь.

Ни мгновения Стужа не выжидала. Не спрашивала, для чего надобно, не спорила. Нож она приметила на полке, когда плошки доставала. Рукоять его была бела, а клинок – кусок острого льда. Девка достала его, сжала в одной руке и полоснула по другой. Хорошо полоснула, не жалеючи. Рана сразу набухла кровью. А Мороз вскинул брови и сказал:

– Дурная ты али честная?

– То и другое, господине, – процедила Стужа, сдерживая влагу в глазах. Не дождаться коту мышкиных слезок! Подошла к Морозу и протянула руку раной кверху. – Прикажешь в чашку нацедить? – с вызовом спросила она.

Мороз стиснул ее запястье и… припал губами к порезу. Холодны были его губы, но и им не остудить крови горячей! Стужа пискнула, но руки не отняла. Мороз лизал ладонь, что голодный пес, мало не зарычал, когда Стужа покачнулась и едва не вырвалась. Да после вдруг сам отпихнул и спросил:

– А если прикажу иное? Возьми тот самый нож, возвращайся домой да вспори брюхо первому, кого встретишь.

Обряд сделал девку красавицей: густы стали волосы, заалели уста и румянец на щеках. Но после слов Мороза румянец исчез, как не бывало. Ну как первой попадется сестрица Нанушка? Или батюшка? Да не все ли равно кто? Стужа медленно покачала головой:

– В твоих владениях я тебе принадлежу. Но за границей Сизого леса… Не обессудь.

– Разве велика плата за твою жизнь? Я отпущу тебя, девка. Сей же час кликну скакуна, и он отвезет тебя в деревню. А тебе лишь надо…

– Моей крови бери сколько влезет, – перебила Стужа. – А деревню не тронь. Для того меня к тебе и послали – в откуп.

Мороз поднялся в полный рост. В кожухе был он огромен, но и без него высок. Взбугрились жилы на руках, недобро сверкнули угольные очи. Не будь хозяин леса страшным чудищем, которому зима подвластна, будь он мужиком самым обыкновенным, все одно остался бы страшен.

Он поймал стылыми пальцами девкин подбородок:

– Тебя односельчане продали, на верную смерть отправили. А ты и зла на них не держишь?

– На них не держу, – был ответ.

Густые брови Мороза поползли вверх, и Стуже подумалось, что не так уж они и белы. Или попросту иней от печного тепла растаял?

– Многих девок ко мне отправляли, – задумчиво протянул Мороз, – но все казалось, одна и та же приходит. А ты… Вот что, девица… Как звать-то тебя?

– В деревне прозвали Студеницей, – зачем-то призналась Стужа, – а мать нарекла Стужею.

Мороз переменился в лице. Он стиснул зубы, нахмурился, уставился в пол и долго стоял так, о чем-то размышляя. Наконец глухо выдавил:

– Вот что, Студеница. Оставайся здесь жить. Со двора чтобы ни ногой.

– Поняла, господине.

– Ни с кем, кроме меня, говорить не смей. Поняла?

Стужа кивнула.

– И хозяйство вести станешь. Кашу там, пол помыть… Коли до весны дотянешь, отпущу восвояси.

Стужа так и просияла. Даже боль из разрезанной ладони пропала.

– Домой, в деревню?! К батюшке?!

– Хоть на все четыре стороны, – отозвался Мороз. – Но коли нарушишь хоть один запрет…

– Не нарушу, господине! Спасибо! Спасибо… Ой, – спохватилась Стужа, – а как величать-то тебя прикажешь?

– Никак, – нахмурился Мороз. – Нет у меня имени. Очень давно уже нет.