Работа над проектом шла тяжело.
До того ли было Алисе, чтоб русским помогать? Сто с лишним лет бродила она по сказочным закоулкам. И, того кроме, Демурова ведь перевела – да так, что и Чарльз Лютвидж Доджсон остался бы доволен.
И мы никогда не узнаем, что заставило Высоцкого взяться за дело: роль Марины во французском радиоспектакле по Льюису Кэрроллу, внезапное столкновение с текстом абсурдным до невозможности и одновременно абсолютно понятным и простым, изложенным «академическим русским» – если ты на волне, если ловишь ветер.
Или что-то другое.
Он же ведь знал – времени остаётся совсем немного.
Вся эта история, особенно если вспоминать её в свете ухода Высоцкого, кажется зеркальным коридором в свет. Блики до боли в глазах, отражения дробятся, крошатся, ничто не схватить руками и там, за ещё одним изгибом, удаляется в вечность ощутимую он – с шуточками своими, намёками, с нарезанием правды ломтями: шесть скибок с буханки яришного, кислого, забористого до жути.
А в конце дороги той…
С Бабами Ягами…
Высоцкий ко всякому делу подходил на нерве. Но тут случай был особый – обращение к детям, а значит – к возможному Будущему. Когда, скажем, числишься ты в народе поэтом. Всяк тебя знает, да из каждого окна песня громкая слышна. Но – нет тебя. В списках не значишься, по картотекам разве что проходишь.
Как жить тому, кого нет вовсе?
Не отсюда ли образ птицы Додо, дронта ископаемого, так здорово схваченный Всеволодом Абдуловым – но жизнь-то в него вдохнул кто?!
Поэт Высоцкий.
Буду я птицей в волшебной стране…
Это ведь о нём – о Детстве Всемогущем – были мысли Высоцкого.
И ни о чём ином.
Как все поэты, Богом данные, он умел смотреть вперёд, на глубину полёта мысли, не меря бездну шнурками от ботинок.
Он знал, десятым чувством чуял – по ним, как всегда, пройдутся, по детям. Не жалея, не размениваясь на сантименты.
Рухнет нерушимый.
В прах обратятся башни крепости.
И посреди мрака, посреди пустоты и отсутствия смыслов, останутся они – наследники Победы. Поколения, для которых уже ничего не смогут сделать ушедшие в память и быль победители.
Средь оплывших свечей и вечерних молитв,
Средь военных трофеев и мирных костров,
Жили книжные дети, не знавшие битв,
Изнывая от мелких своих катастроф…
В 1975-м написано.
За год до выхода «Алисы».
А вот это уже из «Алисы»:
Все закоченелые,
Слабые и хилые,
Ну, как угорелые,
Побежали, милые!..
Эй, ухнем!
Эй, охнем!
Пусть рухнем —
Зато просохнем.
Рухнули – это да.
Просохли ли?
Это впереди.
Для него не было невозможного.
Но, может быть, первый раз стояла перед ним стена, что не взять махом – проект детского радиоспектакля занял четыре года.
Четыре года!
Лесенка сорока сороков.
Американцев отделали во Вьетнаме!
Почти полторы тыщи раз вышла в свет свежая «Правда»!
Высоцкий написал тридцать стихотворений и двадцать три песни.
В мире 1972-го далеко до разрядки, и того страшнее – мир не знает, что никогда её и не будет… Высоцкий – почти гражданин мира, по сравнению со многими в СССР, и вместе с тем – один из самых несвободных.
«Там» его упорно спрашивают про «ваши социалистические успехи», здесь – держат фигу в кармане, числя, мягко говоря, не вполне желательным.
Высоцкий возносится до звёзд небесных, низвергается вниз – амплитуда страшная, от такого оборонная электроника горит. А человек? Человек – из нервов и жил? Что ему делать?
Больно ведь за наш СССР…
А и плакаться некому – не на таком рос, не таковские книжки читал.
«Детскую сказку. Вот что делать. В них всегда ответ на все вопросы. Вот и сделай детскую сказку. Оставь послание и пусть головы свои ломают – возьми уже эту стену. А там и видно будет. Да, сначала набьют шишек, да – растеряют до гроша, всё накопленное. Но потом-то. Потом! Всему своё время. Время загадывать и время отгадывать. Время…»
Приподнимем занавес за краешек —
Такая старая, тяжелая кулиса! —
Вот какое время было раньше,
Такое ровное – взгляни, Алиса!
Он точнее точного знал – не навсегда.
И оставил код, загадку внутри загадки, нить в лабиринте, секретик под цветным стёклышком в корнях дерева, что растёт до самого неба. Лезь себе, не бойся: хочешь – к Гагарину, хочешь – к Отцу Небесному.
Поначалу никто и не разгадал.
Спасибо скажем нарочному небесной канцелярии – Олегу Георгиевичу Герасимову, актёру и педагогу: Высоцкий учился у него в Школе-студии МХАТ. Это он, прочитав «Алису в Стране чудес», загорелся идеей детского радиоспектакля, абсурда посреди ещё большего абсурда. И додумался до наилучшего – предложить тему Высоцкому.
По воспоминаниям (и сходятся все в одном) – Высоцкий, прочитав «Алису», впал не то в расстройство, не то в негодование. Утверждал, что текст не его, что «не продраться до сути, да ещё и на английском!», работать отказывался и пал лишь под всеобщим напором.
Продраться не мог.
Высоцкий!
Верите в такое?
Я тогда по полю, вдоль реки.
Света – тьма, нет Бога!
А в чистом поле васильки,
Дальняя дорога…
Дальше-то вы помните.
Скандалил, говорят, изводил всех, прямо изматывал.
Но взялся.
Махнул через стену.
А там – ничего. Может, точно так и увидел: брошенный посреди пустыни «Буран», брошенная посреди пустыни страна. «Юра! Мы всё… Вернее, Володя!.. Мы тут…»
И дети.
Книжные. С умными лицами – пусть и ходили стенка на стенку районами, деревнями. Пусть и придумывали стишки дурацкие про «звёздочки в ряд». Пусть и… Одни они там были. И некому руку им протянуть. Увидел всё – и ужаснулся.
Что-то воздуху мне мало —
Ветер пью, туман глотаю…
Чую с гибельным восторгом…
Работа над проектом шла тяжело.
Высоцкий был требователен, невыносим, несносен и придирчив. Изводил повторением фраз и интонацией. Терзал с исполнением песен, сам петь отказываясь. Все страдали – шли на Голгофу, как на праздник; рыдали, но строили, месили и пекли.
Когда понял, что не всё без него возможно, самое главное спел сам. Спел так, что ослепли и оглохли и власти предержащие, и всесильный Главлит, и партии верные рулевые – против свежей правды нет приёма.
Мы браво и плотно сомкнули ряды,
Как пули в обойме, как карты в колоде:
Король среди нас, мы горды,
Мы шествуем гордо при нашем народе.
Падайте лицами вниз, вниз, —
Вам это право дано,
Пред королем падайте ниц
В слякоть и грязь – все равно!
Нет-нет, у народа не трудная роль:
Упасть на колени – какая проблема! —
За все отвечает король,
А коль не король, то тогда – королева!
Вот вам и Михаил Раисович, никем ещё невиданный, незнаемый толком…
Думали, Высоцкого по памятникам да скверам размазать можно, как гуталин? Это он нас всех… Да жалостливый, ждёт пока, смотрит.
Что, что мог он сказать обречённым?!
Правду. Неудобную, неуютную, жёстко стеленную. Другого не было. И вот через сказочно-волшебные флейты, колокольчики, арфы Геворгяна проступает рисунок мелодий и текстов Высоцкого – тонко намеченный, но хорошо видный во мгле.
Так ведь и написано на двойном альбоме фирмы «Мелодия» – музыка и аранжировка Евгения Геворгяна, слова и мелодии песен Владимира Высоцкого.
Чтобы не попасть в капкан,
Чтобы в темноте не заблудиться,
Чтобы никогда с пути не сбиться,
Чтобы в нужном месте приземлиться, приводниться, —
Начерти на карте план.
Планы не простят обман, —
Если им не дать осуществиться,
Могут эти планы разозлиться…
И разозлились. И пророчество сбывшееся – лучшее тому зеркало для самих себя. Но ты при этом – ты возьми и нарисуй на карте новый план. И иди по нему. И сворачивать не вздумай. Даже если плахи с топорами, даже если и мёртвые с косами. Ведь идущий с ветром у щеки – опоздать не может: «В гости к Богу не бывает опозданий».
За полтора часа звучания, погруженческого абсолютно, уютно убаюкивающего, плотно и ладно простроенного, падая в колодец без начала и времён – попадаете вы, тогда и сейчас, в одно очень странное место. Его уже нет на карте, на нынешней карте, но на той, что в небесной канцелярии – имеется. И, того более, числится в реальности, и продолжает свою жизнь, и живёт полной грудью, и воздуха ему хватает!
Много неясного в странной стране —
Можно запутаться и заблудиться…
Даже мурашки бегут по спине,
Если представить, что может случиться:
Вдруг будет пропасть – и нужен прыжок?
Струсишь ли сразу? Прыгнешь ли смело?
А? Э-э! Так-то, дружок,
В этом-то все и дело.
Он ждёт. Ждёт, что прыгнем мы смело, потому как видел тот прыжок: для нас – неизвестность, для поэта – открытая книга. Высоцкий, равно как и Пушкин, и Лермонтов, куда как терпелив: высший суд суеты не стерпит.
Ребёнком я слушал этот альбом раз двести, стёр в хлам. Может, и более двухсот. Это я так, точно Емеля в тридесятом царстве – на глазок да около посчитал. И вот что помню: всякий раз от стороны к стороне (два винила – четыре стороны) внутреннее моё напряжение возрастало. Да так, что под конец и усидеть было невозможно – это пробивалось сквозь колокольчики с арфами Пророчество. Это он, Высоцкий, вёл меня за руку, обходя рытвины и ямы с человека ростом. Поясняя, что вот мол, крохей королевский, это и не хоккей, и не крокет, а такое себе – с бочку посерёдке, гляди внимательнее – по месту разберёшься, на то она и красная машина – не всё по дорогам торным-катаным катить-ехать.
Буду я птицей в волшебной стране…
И Сирины, и Алконосты его, а пуще прочего – Гамаюн – с одной, с этой же самой сказки про быль-небыль Страны Небывалой. Что будет-случится вновь, но надо дотерпеть, дойти, добежать. Одолеть.
Согласны мокнуть под дождем?
Под сказочным дождем?
Или, быть может, подождем?
Отложим на потом?
А никакого потом-то и нету, братики и сестрицы.
Четыре года.
Если и есть у Высоцкого завещание вышней воли – оно, по скромному и личному разумению моему, в «Алисе».
И если кто-то снова вдруг проникнуть попытается
В Страну Чудес волшебную в красивом добром сне, —
То даже то, что кажется, что только представляется,
Найдет в своей загадочной и сказочной стране.
Сон – он ведь никогда не сон буквально. Вот из радиоспектакля: «Людям всю жизнь кажется, что они не спят, а они спят, да еще как крепко». Всё так, только у Высоцкого всё всегда наоборот – он для этого и поэт нам, чтоб показать изнанку. И вот мы спим, спим, сны смотрим, бодрствуем лениво да лукаво, а внутри – томление, страшное до ужаса, и выхода ему нет.
И у Алисы Кэрролла, и у Алисы Булычёва – оно одно и то же: дайте жизнь настоящую, другого не надо!
Я страшно скучаю, я просто без сил.
И мысли приходят – маня, беспокоя, —
Чтоб кто-то куда-то меня пригласил
И там я увидела что-то такое!..
Пусть дома поднимется переполох,
И пусть наказанье грозит – я согласна, —
Глаза закрываю, считаю до трех…
Дети вас услышали, Владимир Семёнович.
И дети детей – услышали.
И внуки внуков – услышат тоже.
Вы приглядывайте за нами, пожалуйста, а уж мы будем управляться.
Другого – и не надо нам, и не дано.
Вдруг будет пропасть – и нужен прыжок?
Струсишь ли сразу? Прыгнешь ли смело?
Прыгнуть нам пришлось, не раздумывая.
И выбирать было уже некогда.
И вот дети советские, что с замиранием сердца слушали «Алису в Стране чудес», и нынешние наши дети, что с разинутыми ртами взирают на происходящее в мире – они, сразу и вместе, оказались за той самой стеной, которую хотел и сумел перемахнуть в далёком 1976-м Высоцкий.
Перемахнул и присвистнул от увиденного. За той самой стеной…
Мёртвый и брошенный посреди пустыни «Буран».
А вот теперь рядом – и взорванная «Мрия».
Они ведь близнецы-братья – одна программа, один рывок в космос. Только вместе. Одной великой державой. Только напряжением всех сил. Но со времён былых – порознь.
Говорил и писал не единожды: двойной альбом (и здесь всё задваивается) Высоцкого «Алиса в Стране чудес» – культурный артефакт, слияние и противопоставление «их» и нашего мира, скрижаль времени, точка вневременного пространства.
Через неё во всякий миг попадёшь куда захочешь.
Куда хочешь – никогда.
И Алиса, от имени и тех детей советских, и этих – наших сегодняшних. Словно сейчас всё и происходит, а не в 1976-м, говорит (уж не сквозь слёзы ли?) с Чеширским Котом, олицетворяющим мудрёное до боли зубной настоящее:
– Скажите, пожалуйста, куда мне отсюда идти?
– А куда ты хочешь попасть?
– Мне всё равно…
– Тогда всё равно куда идти!
– Только куда-нибудь бы попасть!..
– Куда-нибудь да попадёшь! Только уж не сворачивай…
А сворачивать, Владимир Семёнович, нам теперь совсем некуда. Как ни оттягивай судьбу за ворот – нагонит, злая, а то и добрая, но с увесистой клюкой.
«Жили книжные дети, не знавшие битв, изнывая от мелких своих катастроф…»
Дети.
Вы слышите?
Наши дети.
Самое время нам, их родителям и прямым наследникам Великой Победы и по отцовской, и по материнской линии – начинать детей наших учить.
Подвигу.
Героизму.
Самоотдаче.
Самопожертвованию.
«Слова у нас до важного самого в привычку входят, ветшают, как платье…» – Маяковский не из века Высоцкого – заглянул на миг, напомнил. Будто и не он, и не было его…
Детям надо протянуть руку.
Вот прямо в эти часы и дни.
Не ограждая от мира, но даруя знания истины, пробуждая прошлыми поколениями заложенный в сердце и в совести код, что и есть сила, способная любые испытания превозмочь, в любых сражениях – победить.
Детям нашим прямо сейчас важно протянуть руку.
Не оставляя трудные разговоры «на потом».
Высоцкий из 1976-го рассказывает нам которое десятилетие подряд историю про «когда ты один, одна», но голос незримый ведёт тебя к свету, к выходу спасительному из всех тоннелей и всех слёзных морей. За руку ведёт, по высокой и узкой винтовой лестнице. И кружится голова, и вращается неудержимо горящая планета, и нет ни возможности, ни сил оглянуться, а и того страшнее – посмотреть вниз: «Много неясного в странной стране – можно запутаться и заблудиться. Даже мурашки бегут по спине, если представить, что может случиться…»
Испытываем сомнения и тревоги мы, взрослые – а каково им, детям?
Посреди бури? Посреди шторма?
Сыновьям двенадцать с половиной. Незаметно оба их рабочих стола заставились танками, собранными из конструкторов всех мастей. Танков всё больше, а телевизор они не смотрят. Но всё знают. И за последние недели дважды пересмотрели восемнадцать серий «Великой войны».
Спрашиваю: «Воодушевляет?»
Отвечают: «Да. А почему спрашиваешь?»
Не знаю почему. Почему родители глупости всякие спрашивают каждый день?
И снова слушали на днях «Алису в Стране чудес». Понятное дело, попугай им голосом Владимир Семёныча нравится и всё такое. «Турецкий паша нож сломал пополам, когда я сказал ему: „Паша! Салам!“» Или вот: «Догонит ли в воздухе – или шалишь! – Летучая кошка летучую мышь, собака летучая кошку летучую…»
Голос Высоцкого…
Точно он в комнате сейчас.
Зачем мы себя этой глупостью мучаем, спрашиваю.
Отвечают, что через абсурд и глупость – сильно хорошо настоящее видно: «А ты не замечал, что ли?»
«Глянь, папа! Послушай! Про Европу!» – и ухмыляются:
Король, что тыщу лет назад над нами правил,
Привил стране лихой азарт игры без правил,
Играть заставил всех графей и герцогей,
Вальтов и дамов в потрясающий крохей.
Названье крохея от слова «кроши»,
От слова «кряхти», и «крути», и «круши».
Девиз в этих матчах: «Круши, не жалей!
Даешь королевский крохей!»
Как Высоцкий такое видел?
Как он знал?
Часто вспоминаю сказанное о нём однажды: «Он как бог – каждому дал судьбу, про каждого спел песню, только умер…»
Понимаем ли мы, что не только и не столько про Алису и Англию викторианскую вся история (это же Высоцкий, не просто театр у микрофона)? Она про выбор человека, обезумевшего от пустоты и бессмысленной праздности бытия. Когда отрешаешься от навязанного и навязшего в зубах, когда смотришь и видишь сердцем, как оно есть на самом деле. И тогда абсурд спадает, карточные выдуманные фигуры рассыпаются и разлетаются, уносимые ветром.
И путь – остаётся один.
И нет на нём никого, кроме тебя.
День за днём.
Я натыкаюсь на то, что они слушают и смотрят в двенадцать с половиной лет.
На экране Михаил Ульянов в маршальском кителе с баяном в руках, и моё детство сливается с детством моих сыновей; и нет между ними разницы.
И нет между ними разницы…
«Мост горит! Бурнаши мост подожгли!»
«Успеем?»
«Попробуем, сынок!..»
И снова алые надписи через весь непомерный чёрный экран притихшего зала – «Направление главного удара», «Огненная дуга»… Мир исчезал в те минуты; мы оказывались почти там, в кроличьих своих шапках затёртых, с вечными дурацкими ирисками – захочешь, фантик с неё не снимешь.
Альбом «Алисы в Стране чудес» так и лежит на журнальном столе. Здесь ему и место. Здесь ему и время.
Высоцкий с гитарой.
Всё повторяется.
Всё повторится вновь.
Мы очень нужны сейчас и всегда – нашим детям.
Я – «Як» – истребитель,
Мотор мой звенит, небо – моя обитель!..