Сорок четыре года подряд. Раз за разом и день за днём. Я мысленно вхожу в тот кабинет. В ту комнату. Которой больше нет.

Всё как у Максимилиана Волошина.

Это ведь с его стихов начинается эта история.

Воспоминания детства. Сверкающий на просвет целлулоид плёнки памяти. Нечто невосстановимое. Нечто, что никому не под силу уничтожить.

Отец слушал малиновый с розовым яблоком диск каждый день. А я каждый день смотрел на него сквозь солнце (потом, когда он снимался с вертушки), разглядывал конверт с античными фигурами и непонятно откуда взявшимися среди них мотоциклистами, представлял себя в корзине воздушного шара, уносимого гусями или ещё кем в верхний правый угол, и не понимал, никак не мог понять – что со мной происходит.

Я любил эту музыку? Мне хотелось под неё беситься и скакать по дивану, крича и размахивая руками? Нет…

Она доводила меня до слёз? И это вряд ли. Что тогда доводило до слёз? Сломавшийся любимый игрушечный луноход, утонувшая в дачном пруду гэдээровская подводная лодка? Мы и фильмы про войну смотрели стиснув зубы – плакали взрослые, не мы…

Другое.

Музыка становилась мной. Сам же я – на время исчезал. Оказывался далеко-далеко, в жарких странах, в караванах восточных купцов, на палубах кораблей, которые везли в сказочную, мифическую Атлантиду дары небесные. Я блуждал средь камышей, туманов, тростника, и крики птичьего клина посреди одиночества осени разрывали мне маленькое непослушное сердце.

Там был ритм.

Он с тех пор вошёл в мою кровь навсегда.

Там был голос.

Наверно, поэтому я заболел годы позже голосами поистине великих.

Там был сложный, ни на что не похожий рисунок – танец многих сплетённых нитей, и я бежал вместе с ним, искал и не находил тот первый клубок, ту искру первоматерии, из которой всё вспыхнуло, обернувшись миром.

Так сложно и долго.

Я никогда не думал, что это так сложно и долго – жить в одном виниловом альбоме одного очень странного мастера, творившего вечности назад. А ведь он жив и поныне.

Я как-то сразу его запомнил – Давид Тухманов. Это было так просто, отпечаталось в памяти само. Как и песня-плач никем не виданного, сгинувшего на чужбине студента, подхваченного и вознесённого в миг последний всемогущими богами рваных плащей и долгих дорог – вагантами.

Ваганты поразили меня совершенно.

Позже, разыскав и прочитав всё дошедшее из них до нас, я понял – там были сплошь заклинания. В каждой строчке. На судьбу и злую годину. На застолье и вечер в кабаке, быть может последний, после которого – ничего и небо без звёзд.

Маги.

Мастеровые слова.

Чего только не помещается в человеческом сердце…

И, наверно, хорошо – если болит оно от такого.

В той далёкой, почти мифической теперь уже стране, мы клялись друг другу в верности на века, признавались в любви до гроба, верили в героев и титанов, создавших, воздвигнувших в красном и алом шестую часть суши.

Так странно…

Это всего лишь пластинка.

Кусок картона.

Кусок винила.

И звук.

И слова.

Девятое сентября 1976-го.

Дата выхода альбома «По волне моей памяти».

Первый тираж «Мелодии» до магазинов практически не дошёл – он как будто растворился в уготованной ему вечности. Самое малое, сколько стоил с рук – десятка, а то и четвертак. Альбом всё печатали и печатали. И он оказался везде и в каждом доме. У вас ведь он тоже был, помните? Или у ваших родителей, у ваших бабушек и дедушек – я почти уверен, что был. Он стал такой лампочкой распознавания «свой-чужой».

Как они нас хаяли…

И тогда, и всегда – «братья» за рубежом.

С каким нескрываемым чувством превосходства именовали лапотниками чумазыми и перекатной голью.

А Тухманов соединил на двух сторонах виниловой пластинки все времена и все знамения времени: Волошина и Мицкевича, Бодлера и Верлена, Шелли и Гёте, Гильена… Кому был известен тогда Гильен?!

Ахматову! Словно ведущую незримый, никем никогда неслышимый горестный диалог с Сафо…

Как это было возможно?

Зачем это было сделано?

Почему?

Всех привлечённых вокалистов заставлял он петь так, чтобы никто их не мог узнать: «Чтобы никто тебя не узнал, понимаешь? Никто!» И ведь никто и не узнал. Поначалу. А потом…

Александр Барыкин, Сергей Беликов, Мехрдад Бади, Владислав Андрианов, Людмила Барыкина, Игорь Иванов. Все проснулись знаменитыми. И грустно, и смешно – как они об этом вспоминают.

Андрианов – очень откровенно и весело. Почти как шалопай, наспех причёсанный и застёгнутый на все пуговицы завучем прямо перед выходом на школьную сцену:

Тухманов оторваться дал прилично… Мы же тогда ничего не знали о его планах – записали и записали… Однажды утром стою на автобусной остановке, а изо всех окон сплошняком льются песни – «Во французской стороне…» и «Когда это было, когда это было? Во сне? Наяву?..» У нас у всех тогда вдруг рожи стали такие умиротворённые, типа томджонсы, всего достигли, всё смогли. Пошили смокинги, надели рубашки с бабочками. Надо, мол, соответствовать. Детский сад, словом. Но факт: «По волне моей памяти» – это… был сумасшедший взлёт.

Николас Гильен – президент Национального совета писателей Кубы во времена команданте Фиделя. Его стихи.

Очищенное сознание вечности.

Бездна, что и посейчас полна звёзд. И будет тебе звёзд, сколько пожелаешь – склонись, зачерпни.

В той стране и в том времени только и было возможно подобное – «каждый тракторист у нас Пушкина знает!».

Смешно?

Не сказал бы.

Обожая Эдгара Аллана По, уже совсем в зрелом возрасте, наткнувшись на эссе Шарля Бодлера о творчестве По, понял: вот он, мост в голове – от невозможного к немыслимому – и вот он, Бодлер, в моём сознании, прямиком оттуда, из 1976-го.

Бодлер, на стихи которого Тухманов написал даже не музыку – мистерию света любви, может, недостижимой, может, и доступной – протяни только руку. Бодлер, снедаемый горестями и обстоятельствами, насквозь пробитый стихами-гвоздями о страстях и пороках, нежнейший, потерявший и жизнь, и разум… Бодлер освещал все долгие годы мою и детскую, и взрослую жизнь. Говоря простые истины, спасая в самую последнюю и страшную минуту отчаяния: «Она есть. Она будет тебе и сестрой, и возлюбленной. Ты должен её встретить. Ты сможешь её найти».

Каждый тракторист, в ватнике и кирзачах по десять кило от налипшей грязи, знал не только Пушкина. Ахматову. Асеева. Гумилёва. Пусть и бессознательно, не вот прямо с томиком в руке. Хотя какие у нас были библиотеки!

Кто-то услышит.

Из тех, кто прочтёт.

Кто-то меня услышит.

Это не Красная Атлантида ушла под воду.

Это мы под водой.

Сожранные соцсетями, благими намерениями и сладкой сахарной ватой «страшной середины» во всём.

«Сентиментальная прогулка» Поля Верлена, когда из огня да в полымя, когда холод октября сжимает и давит грудь – никого и ничего, и кончено с этим! И там же, на второй стороне альбома – Мицкевич.

Умей ценить и малое.

И самый последний дар судьбы…

Гёте – «Herz, mein Herz, was soll das geben, was bedränget dich so sehr?»

Оркестровка Тухманова на грани рок-катастрофы. Смешение всего, напалм и паровой каток – и листок на ветру. Медленно опускающийся на водную гладь.

Многие тексты-переводы смешаны у Тухманова с оригиналами, речь перескакивает, ты должен бы потеряться в разноязычье, но нет. Как потеряться в абсолютной гармонии? Это потом, с годами всплывают имена переводчиков, гениев и титанов прошлого – Вересаев, Гинзбург, Тынянов, Левик, Эфрон…

Красная Атлантида.

«День Победы» тоже написал Тухманов.

Музыку песни «День Победы» – написал Давид Тухманов. А то вдруг с первого раза не совсем понятно?

«Мой адрес – Советский Союз» – тоже он. Как, впрочем, и «Последняя электричка», «Восточная песня», «Эти глаза напротив» – всё его.

Про «День Победы» у него спрашивали миллион раз, как и что получилось, что чувствуете? А он отвечает так: «Я и по сей день в своих программах её пою, иногда заканчиваю ею концерт, так вот, всегда публика в зале встаёт, и вы знаете, я чувствую себя в такие моменты не автором, а одним из этих людей. Если бы не сидел за роялем, тоже поднялся бы… Эта песня стала как бы частью истории, она символ огромной страны, и я в данном случае просто частица народа…»

Частица народа.

Рояль.

Кирзовые сапоги по десять кило каждый от налипшей грязи.

«Пусть нас лапотной Россией называет Вашингтон – мы сегодня запустили лапоть свыше пяти тонн».

«По волне моей памяти» в сети принято называть концептуальным альбомом. И это как-то удивительно верно. Скромнейший Тухманов говорит, что на идею такого альбома его натолкнули «Битлы» с «Сержантом Пеппером». Ну как же, конечно. «Битлы» натолкнули…

Наверно, это весь Красный Проект. Весь Красный Проект на одном виниле малиново-алого цвета. Когда ничто не лишне. Когда и неважно, кто и как жил – а вот что ты оставил после себя, какие строчки? По чему именно, дорогой ты наш человек, будем мы тебя вспоминать и узнавать?

Перси Биши Шелли. Творец и мыслитель. Трагическая фигура посреди множества пустых теней. Гений, безусловно.

На пластиночке фирмы «Мелодия» Министерства культуры СССР.

Тухманов так ни разу толком и не объяснил, каким образом он всё это придумал: «Так как-то, знаете, пришло в голову и я решил – почему бы и нет. Эксперимент – это всегда хорошо».

Отсюда один шаг до Космоса.

А мы в нём уже были.

Есть такое странное немного и новомодное понятие – культурный код, а может – и было всегда. Почему и каким образом узнаём мы друг друга. Люди всё же – не только по запаху…

Моя подруга, прекрасная Амалия, как-то раз, проходя мимо, напела: «Когда это было, когда это было, во сне? Наяву? Во сне, наяву, по волне моей памяти я поплыву…»

И у меня щёлкнуло.

Что Тухманов родился 20 июля 1940 года. Что ему давно за восемьдесят. Что не надо никаких разговоров долгих, чтоб узнать в толпе своего, а достаточно одного лишь обрывка мелодии. Что…

Что всё живо.

Всё снова может быть и жить.

Такие дела.

Этот текст – посвящение и мысленное послание моему отцу. И всем тем, кто приходит в нашу жизнь, не спросив разрешения, и уходит из неё, не закрывая за собой дверь.

В тот открытый навсегда и навечно дверной проём мы видим перспективу – видим дорогу, уходящую вдаль, мост в вечность и лестницу в небо.

Там нам легче. Кажется, мы почти различаем неимоверно далёкие силуэты, слышим голоса…

Наверно, это и есть связь времён.

Когда все живы и никому не надо умирать. Когда рядом с ожившими античными богами перекусывают в тени томных олив уставшие, запылённые веками времени мотоциклисты.

И кружится яблоко. И надписи на нём. И по волнам моей памяти плывут далёкие и прекрасные кораблики детства – сплошь из света и слёз. Из радости до перехваченного дыхания. Из красного, алого цвета зари и неба, мыслей и грёз.

Той страны нет.

Нет и того кабинета, той комнаты…

Но не от того ли всё перечисленное мною – ещё более реально и зримо, ощутимо во времени и пространстве, будто и нет его и никогда уже больше не будет – ни времени, ни пространства.

А лишь одно только Счастье.

Одна только жизнь.

На всех.

И для каждого.

На всех.

И для каждого.

Эти слова Волошина вы не услышите на диске фирмы «Мелодия».

Но вот фокус – и они там есть.

А ещё и однажды приключилась с Волошиным смешная история – жена потеряла его из виду на вокзале в Москве и просто кричала: «Макс! Ма-а-а-акс!» И услышали её красноармейцы, и увидели мчащегося к жене огромного мужчину атлетического телосложения с неимоверно густой и вьющейся седой шевелюрой и окладистой пышной бородой.

Они, красноармейцы, подумали, что женщина кричала: «Маркс! Маркс!» Подошли к Волошину, горячо поприветствовали, крепко пожали руку, сказали, что изучают со всем вниманием и прилежанием его труды.

Волошин улыбнулся лукаво и сказал: «Учите, учите, ребятки!»

Учите, ребятки.

И поэзию, и музыку, и самих себя.

Ибо сказано – «И они там есть».

Придёт время – и увидим.

* * *

Ведь всем нам предстоит завтрашний долгий день бытия.

И мы обречены будем столкнуться с Вечностью.

Вечность. Несоразмерное человеческой жизни понятие. «Перед лицом вечности…» «Если бы жить вечно…» Всё это слова. За ними – бездна непонятого и непрожитого. Как соразмерить себя с тем, что необъятно и непостижимо?

Лучше всего с подобным, с тем, что немыслимо в прямом прочтении и не поддаётся логической оценке, справляется Восток. Тот, что извечно (никуда не деться от вечного) противостоит Западу и никогда не быть им вместе.

Восточные люди определяют себя в соотнесении с божественным замыслом, с тем, что считать и просчитать невозможно, а значит, остаётся лишь покориться тому замыслу, но не слепо – следуя зову сердца, следуя своему предназначению.

Если только остановиться, если только суметь остановиться на длящееся мгновение – каждый из нас услышит, каково оно, то единственно верное предназначение. Люди ли мы Востока? Отчасти и во многом. Мы – великая цивилизация Востока, обращённая ликом своим на неуёмный и алчный Запад. И мы не только взираем, мы транслируем смыслы. А уж то, что они всё ещё не поняты нашими «братьями» по роду человеческому – не наша вина.

Нет нашей в том вины.

Заглавную песню на мистическом, возникшем словно бы из небытия и по сей день вызывающем ожесточённые споры почитателей и критиков альбоме Давида Тухманова «По волне моей памяти» спел иранец Мехрдад Бади. Известный в музыкальной среде того времени – ясное дело, андеграундной – как Макар. Такой вот себе «макар» – персидского происхождения.

Интереснейшая у него семейная история.

Мама – поэтесса Жале Исфахани, родилась в 1922-м. Более двадцати томов только опубликованной поэзии, стихи, переведенные на множество языков. В 1960-м, уже в СССР, защита диссертации по персидской литературе. И затем – долгие годы работы в Московском международном литинституте имени Максима Горького. Она писала на фарси и была членом Союза писателей СССР.

Отец – военный лётчик Шамс Аль Дин Бади, с защищённой диссертацией по экономике. Иранский социалист, почти коммунист. А ещё и поэт, боровшийся против режима династии шахов Пехлеви. В 1947-м супруги вынуждены были бежать из Ирана в СССР. Шамс Аль Дин Бади служил в Темризе и, когда понял, что дела совсем плохи, просто пригласил жену немного полетать. И угнал самолёт, приземлившись вместе с ничего не подозревающей Жале на территории Советского Союза. К слову, а почему дела были так плохи? Как бы вам это сказать попонятнее… Марксистско-ленинская партия Ирана (ТУДЕ), в которой и состоял будущий отец нашего героя, всерьёз боролась за отторжение северной части Ирана и присоединение её к СССР. Но не вышло. Потому причины для бегства были более чем весомые. Поначалу супруги остановились в Баку, где в марте 1954-го и родился Мехрдад Бади. Позже семейство перебралось в Москву.

Как вам такая история?

Есть о чём задуматься.

Мехрдад окончил московскую 196-ю школу с химическим уклоном, но все его мысли были в музыке и только в ней. Откуда такое? Мама играла на скрипке, и очень прилично. Современную же музыку раздобыть проблемой не было: Мехрдад дружил с мальчишками из семей западных дипломатов – настоящая дружба границ не знает. И потому все винилы, всё, что обрушивал на «неокрепшие умы» шоу-бизнес – было в круглосуточном доступе.

Это всё шуточки.

На самом деле Мехрдад пел с пяти лет.

Его мама так и говорила: «Мы поначалу в Москве жили в общежитии МГУ. Так вот он ходил по этажам и заполнял всё пространство своими невообразимыми руладами. Но никто не жаловался. Все смеялись и говорили, какой вот музыкальный мальчик растёт!» Позже, с другом детства Фаршедом Саиди, тоже сыном иранских беженцев, вместе поступили в МИСИ на градостроительный факультет. В обеих семьях родители считали, что мальчики непременно должны стать инженерами.

А Мехрдад и Фаршед к тому же еще и создали группу. Понятное дело, про рок и около него. Мехрдад не единожды говорил, что тогда на него сильнейшее впечатление произвёл Александр Градский и его «Скоморохи» – они много чего пели на английском – Led Zeppelin, Deep Purple. Мехрдад английский знал в совершенстве, потому и его с Фаршедом группа (прочие участники менялись довольно часто) плотно сидела на каверах, денно и нощно оттачивая вокальное и инструментальное мастерство.

Именно поэтому Мехрдада Бади заметил и занёс себе в блокнотик Давид Тухманов: ему нужны были свежие голоса – такие, каких на официальных релизах фирмы «Мелодия» никто и слыхом не слыхивал.

Самого же Мехрдада Тухманов никак в то время не интересовал. Его кумиром и путеводной звездой был Алексей Козлов – великий советский, а теперь и российский саксофонист и джазмен. Тот самый «Козёл на саксе». И мальчик с иранскими корнями и западным роком в голове занырнул в джаз и стал солистом группы «Арсенал». Жизненные извечные метаморфозы. Думается, именно из них и рождён был джаз-рок.

Время «Арсенала» было временем надежд. Жизнь не просто кипела – предлагала невозможное. И правда, Алексей Козлов втащил нашего героя одновременно и в джаз, и в рок. Дал сцену и микрофон. И всё это притом было совершенно законно. В непроглядно тоталитарном СССР.

Мехрдад Бади вспоминал, что глазам своим поверить не мог, когда на официальных афишах филармонии прочитал: «Управление культуры Калининградского облисполкома. Джаз-рок ансамбль „Арсенал“ под руководством лауреата джазовых фестивалей Алексея Козлова».

Пели, ясное дело, в основном на английском. Народ валил – билетов было не достать. Слава! Признание. Мехрдад исполнял арию Иисуса (да, да – запросто выдавали отдельные части рок-оперы «Иисус Христос – суперзвезда»), а ещё хиты Стиви Уандера и Джона Денвера, «Chicago», «Blood, Sweat & Tears» – много чего. Чем не жизнь? Для сына иранских политэмигрантов.

Чем не жизнь…

Тухманов для них в то время был пустым местом.

Вернее – скрытым врагом. Мехрдад об этом всегда вспоминал с некоторой горькой иронией:

Козлов, он же официальщину на дух не переносил. Категорически запрещал нам общаться и тем более что-то вместе делать с ВИА. Потому как это всё госпропаганда. Предвзятое было у него к такой музыке отношение. А мне… нравились «Цветы», «Песняры», но сказать об этом было нельзя – сразу забвение и изгнание. Притом – об эмиграции из Союза Козлов тоже слышать ничего не хотел и всех уехавших называл предателями. Такой человек… Не простой. С принципами…

Забегая вперёд, скажем: за участие в проекте Тухманова Козлов нашего иранца тоже в предатели записал. Впервые про альбом «По волне моей памяти» они заговорили только спустя 25 лет. Принципы…

Так что там было за участие?

Всего в две песни?

В две, да. Зато какие. Заглавная вещь, на стихотворение Максимилиана Волошина «Я мысленно вхожу в ваш кабинет» – мост в вечность. Кем бы ты ни был – рокером, джазменом, комбайнёром-ударником, философствующим дворником или токарем-фрезеровщиком высшего разряда – культура попадала тебе напрямую в мозг, не оставляя ни малейшего шанса остаться к ней безучастным. «Мы так-то книжек не читаем…» Вот читали. После прослушивания альбома. Выискивали по библиотекам и журналам тексты, авторов. Находили «всякие другие стишки», которые тоже на музыку положить можно – какой заряд для нескольких поколений.

И вот иранец. Чёрт его знает, каким вывертом-зигзагом судьбы в Советский Союз заброшенный, по тому мосту в вечность прошёл первым – неся фонарь на вытянутой руке. Остальные – уже за ним.

И это была слава – так слава. Из каждого окна слышно. Автографы, автографы… Тухманов – великий хитрец. Всё сумел удержать в секрете. На худсовете наигрывал что-то на рояле, условно обозначая штрихи композиций. Тексты сомнений не вызывали: Шарль Бодлер, Перси Биши Шелли, Анна Ахматова, Поль Верлен, Сапфо, Иоганн Гёте, Адам Мицкевич, Николас Гильен, ваганты.

«Это… Как бы лучше сказать… Музыкально-поэтическая проекция в историю человечества. Вы понимаете… Это… Некий посыл к всеобщим историческим, этическим корням… Тексты, возможно, несколько сложны, но ведь мы призваны научить думать, и в первую очередь – молодёжь…»

Худсовет кивал головами – заумь, одно слово. Что-то классическое. Пусть себе и будет.

И выдал Тухманов рок.

И мир советских меломанов содрогнулся.

Мехрдад Бади спел для легендарного альбома ещё и «Good-Night» Шелли. На английском. И было это прекрасно. Тухманов от всех требовал: «Пойте неузнаваемо. Пойте такими голосами, чтобы сами потом никогда повторить не смогли!»

И так оно всё и вышло.

Повторить не смогли.

И есть что вспомнить.

В 1977-м Мехрдад Бади уехал в Лондон. Сначала на месяц, потом насовсем. Что ж тут такого, он ведь и не был гражданином СССР. Правда, Козлов такого поступка (как и записи у Тухманова) ему четверть века простить не мог.

А пластинка живёт. Своей особой жизнью. И как артефакт Красной Империи. И как символ того извечного и непознанного, что именуем мы, люди, судьбой.

Иранец.

А вот поди ж ты.

Прекрасная пластинка.

Волшебная, если начистоту.