Денег-то у нас не было.
Какая уж тут «Победа»?
Шурику Привалову в «Понедельнике…» Стругацких – да, кричали такое мальчишки на улицах славного города Соловца. И ещё кричали: «Стиляга! Стиля-ага!!! Тонконогий!» и Шурику на страницах романа пришлось нырнуть в ближайший гастроном. И там было самое необходимое, и даже далеко не самое необходимое. Помните? «Там была такая сёмга и такой лосось!..»
У нас в 1984-м, помнится, не особо сёмга с лососем по магазинам водились, да и «Побед» на улицах Москвы днём с огнём не сыскать было. Теперь, и то правда, их совсем не осталось.
Нам никто и никогда, ни единого раза, не кричал в спину: «Папина „Победа“!» Уж больно круто к тому времени изменились все времена. И актуальность ёмких выражений прошлого решительно сошла на нет.
Нас даже и не били.
Так, разве что, пуганули пару раз за два почти полных года стильной карьеры.
Странный и смешной под завязку истории той двухлетней приключился у меня разговор… Мы сидели в немыслимой кафешке, вроде как и в районе Арбата – врать не хочу, вспомнить хоть убей не могу. В ней среди недели случалось нечто по образу и подобию своему походившее на условно тематические вечера. В тот день был «вечер рок-н-ролла». Что-то мы пили – и вспоминать страшно, что именно. На двух крохотных телевизорах крутили слепую копию «King Creole», и Элвис был опознаваем скорее по голосу, чем по изображению. Танцы под такое были невозможны, и я чувствовал себя полным кретином. Как и вся наша тусовка.
А спортивного вида парень напротив меня, сочувственно положив руку мне на плечо, говорил: «Ты пойми, чёрт ты такой, его же даже в цвете нет! Ну, как так? Чего вы в этом нашли? Убей, не пойму…» От тоски я чуть не позеленел и начал объяснять, что это за музыка такая, и для чего она, и почему.
А спортивного вида парень усмехнулся, врубил свой кассетник с какой-то мурой забойной. Вот говорят добрые люди, что очень даже любера слушали металл – чудны дела твои, Отче Небесный. Врубил кассетник и с грустью нездешней, а может, и с заботой старшего брата изрёк: «Вот музыка, чёрт ты упрямый! А это… Библиотека…»
Короче, не били нас.
Ни разу за два года не попали по-серьёзному в расклад.
Мы были похожи на динозавров с земли Санникова: люди понаехали, понаставили метеостанций и ларьков с пивом-квасом, открыли электропрокат самоходных на пару самокатов, а динозавров – в сторонку, под учёт, бирку на ухо, кормёжка три раза на дню, пионеры, экскурсии, живой уголок.
Юннаты.
Нет от них спасения.
И какие в Москве, городе-порте пяти морей, могли в 1984 году приключиться стиляги? Ну, вот такие, как мы, и могли. Вот мы – и приключились.
Два года не шла она у меня из головы.
Песенка про дельфинов.
Почему? Почему дельфины?
Слушали-то всё подряд – Хейли, Пресли, Стивенса, Stray Cats, Blasters.
У моря, у синего моря
Со мною ты рядом, со мною,
И солнце светит лишь для нас с тобой,
Целый день шумит прибой.
Кто-то её «твистанул» тогда – может, «Браво». И получился из хита 60-х вполне себе забойный, насмерть прилипчивый хит 80-х. Это сейчас я знаю, что написал его японец Хироси Миягава для The Peanuts – дуэта двух японских девчонок. Да только что нам до них, до тех японских девчонок, когда сам Леонид Дербенёв переложил оголтелую японщину на русский вольный стих, и поплыли дельфины в чужие края. Или моря.
Прозрачное небо над нами,
И чайки кричат над волнами,
Кричат, что рядом будем мы всегда,
Словно небо и вода.
Короче, мы были стилягами.
Мы носили узкие брюки, странные ботинки, пиджаки с ватными плечами, длинные пальто и длинные шарфы. Если очень везло, то и шляпы. Если на танцы, то и галстуки «пожар в джунглях».
Так-то было весело. Только тачек не хватало. Тачки нам заменяло скоростное московское метро.
А любовь… Были и девчонки в нашей оглашенной компании – правда, очень немного. Очень много их было на обратной стороне Луны, нам недоступной, непонятной и неведомой. Говорят, они там слушали денно и нощно Modern Talking. Немцев, стало быть. Вот уж позор так позор. Мегагалактический. Вселенский.
Смотрю на залив и ничуть не жаль,
Что вновь корабли уплывают вдаль,
Плывут корабли, но в любой дали
Не найти им счастливей любви.
Сильно мы не выпендривались. Нас вроде как даже и жалели. В школе считали за блаженных, на улице – за приезжих из неведомой дали. А мы жили себе ото дня ко дню и жгли. Магнитофон на лавочку – не каждый же день в кафе, не по средствам. Батарейки-свежак – и погнали. Буги-вуги и прочее вражески забугорное. Реально выплясывали часами. Откуда только силы брались у советских школьников девятых-десятых классов! Подготовленные мы были черти, огнеупорные и стойкие.
А над морем, над ласковым морем
Мчатся чайки дорогой прямою,
И сладким кажется на берегу
Поцелуй соленых губ.
Как-то очень у нас в ходу был Шейкин Стивенс. Он тогда прямо поднял знамя южного рок-н-ролла и как погнал по закоулочкам клочья шерсти, так мы и в себя с того гона прийти не могли. Раздобыли запись его рок-н-ролльного попурри почти на сорок пять минут. Кто знает – тот знает. И все сорок пять минут скакали, как заведённые, и сдаться было ну никак нельзя – позор стилю, если сдаться. Я потом неделю ходил, как на ходулях. Дурачки, одно слово, но с искрой божьей в душе…
А звезды взойдут и уснет прибой,
Дельфины плывут мимо нас с тобой,
Дельфины, дельфины, другим морям
Расскажите, как счастлив был я.
Мы и правда были счастливы. Трудно сказать, что думали о нас наши родители, но вот что я помню точно – никому из нашей компании (нас было человек тридцать-сорок) домашние препон не чинили. Скорее, всё зависело от нашего настроения, от погоды, может, от какой невзгоды. Собирались мы каждую неделю, а то дважды в неделю.
Что нас свело?
«Секрет». «Браво».
«Мистер Твистер» в гору попозже пошёл, и был он нам не совсем в кассу. Даже и не знаю почему.
Тогда случилась внезапная, крайне запоздалая и скоротечная мода на рок-н-ролл. Никто её толком не понял. На дискотеках царствовало «нововолновое-евро-диско-поп». Примерно так мы его называли. Стебались над ним, значит. Умных из себя строили. Продвинутых и независимых от всяческих общественных мнений.
На самом же деле…
Мы лихо отстали от поезда.
Посреди немыслимой пустоты смыслов того времени.
Когда всё неспешно и уверенно съезжало в известную сторону под откос.
Как-то не замечали мы ничего. Мы слушали музыку. Хоть и была она даже не в цвете. Это я про экраны телевизоров. И не только в том неназванном кафе.
Мы мало знали. Полные дискографии наших кумиров повергали нас в священный трепет. Мы понимали, что никогда до конца не услышим этого всего. А значит, жить мы будем как минимум вечно. А вся прочая шелуха для уха обратится в пыль, равно как и царства земные. И повсеместно воцарится бит, и будет всем и каждому от рождения – ритм сердца. Наш ритм…
Ты со мною, ты рядом со мною,
И любовь бесконечна, как море,
И солнце светит лишь для нас с тобой,
Целый день поет прибой,
Целый день поет прибой…
Ничего этого не случилось.
В 1986-м я поступил на журфак МГУ. Все остальные тоже – кто в институт, кто куда. И стильная жизнь закончилась. Будто никогда и не начиналась. А потом я ушёл в армию, и через два года пришёл в шинели и в парадке домой – прямо перед ноябрьскими праздниками 1989-го.
Смутное время.
В 1984-м было сильно повеселее…
Это я сейчас хорошо понимаю.
Неделю спустя, окончательно уверовав в нескончаемость горячей воды в кранах и в отсутствие воплей дневального, я ощутил странное, ничем не объяснимое желание убрать отглаженную, отутюженную мою парадку в шкаф. На вечное хранение.
Дома я был один. Дни были блаженного ничегонеделания, и я по шкафам и полез – подыскивать место, достойное мундира. И наткнулся на аккуратно убранные в два чехла все мои стиляжные вещи. Ботинки стояли тут же. Они выглядели ещё более странными, и я никак не мог взять в толк – в них ли я ходил два года жечь подмётки или это неведомый и вполне себе стильный домовой оставил без призора кровные вещички?
Я надел всё. Брюки-дудочки. Белую рубашку. Огненный галстук. Пиджак с плечами. Пальто. Шарф. Я даже влез в ботинки. Шляпы у меня не было.
В зеркале отразился коротко стриженный старшина срочной службы, переодетый в шпиона неведомой страны. Я попробовал поговорить с собой, сказать самому себе: «Чувак! Выше нос! Давай ритм и гари, чувак!» Но слова во мне подзастряли.
Я разделся. Аккуратно сложил всё объёмистой стопкой. Перевязал шпагатом, благо он тут в шкафу и стоял – здоровенная бобина, трофейная, выдали мне до армии в типографии как почётному курьеру. И отнёс увесистый свёрток на улицу. Как бы к мусорным бакам, но интеллигентно – в сторонке на бортик положил.
Покупали мы всё в комиссионках. Вещи были… не люкс, конечно. Да только не в том дело – одна жизнь закончилась, другая началась и почему так, я и сам не знаю. До сих пор не знаю.
А Шейкин Стивенс был и остаётся хорош. Это уж вы мне поверьте. Все эти его адские ранние штучки, хоть и голоса не было у него никакого.
«Hey Mae», «Marie, Marie», «Loneli Blue Boy», «Move», «Slippin and Slidin», «This Ole Hous», «Green Door» и прочее, многое прочее.
Рок-н-ролл, знаете ли.
Мы отстали от поезда.
А он – он никого и никогда не ждал и не ждёт.
Он вечен.
Long Live Rock'n'Roll.
И точка.