Весной 1941-го Леонид Утёсов с невероятным увлечением работал над новой программой – «Напевая, шутя и играя». Каждый день, с утра и до поздней ночи, в том числе на гастролях в Москве, коллектив репетировал, импровизировал, искрил идеями и экспромтами. Утёсов – на острие атаки. Пел, танцевал, заражая всех оптимизмом и верой в счастье человеческое.

Со времён фильма «Весёлые ребята», со времён роли пастуха-музыканта Кости Потехина Утёсов, при случае вворачивавший в репертуар и «Лимончики» с «Муркой», всегда оказывался точным отражением народа Страны Советов. Тут тебе и стройки великие, и порыв, тут тебе и любовь со страданиями и драками в тёмных переулках, тут тебе лиризм души широкой, иногда и не знающей, что со всей этой красотой делать – выйти разве на простор да и заорать на весь мир. Пусть слышат!

Двадцать второго июня 1941-го репетиция тоже была. В театре «Эрмитаж». И было в тот день ясно одно: песни нужны теперь новые, хотя и старые – людям опорой будут.

Германские войска без объявления войны…

Внутреннюю войну германским войскам Утёсов и оркестр объявили незамедлительно.

На фронт никого из оркестра не взяли. Ответ на коллективное письмо пришёл от самого Ворошилова. Там же было и указание – продолжать выступать, поднимая боевой дух столицы. Концерты давали на улицах, на призывных пунктах, в домах культуры и на вокзалах. Слушателей в те дни хватало особенно – тонка была нить к мирной прошлой жизни, но всё ещё сохранялась она, всё ещё казалось: «Никак не может такого быть… разобьют германца за месяц, ну, пусть за два!..»

В конце июля Москва, постепенно становившаяся прифронтовым городом, начала эвакуацию промышленных предприятий и заводов. Пришлось ехать, несмотря на все протесты, в Новосибирск и Утёсову с оркестром. На передовой с концертами, правда, успели побывать, но разве этого было достаточно?

Уезжали из столицы вместе с симфоническим оркестром Евгения Мравинского. Коллективы в пути сдружились, и годы спустя Мравинский говорил: «Оказалось, деление настоящей музыки на симфоническую и эстрадную ошибочно по сути. Выступления оркестра Утёсова убедили меня в этом».

Тыл Утёсову был невыносим. Все свои выступления он заканчивал словами: «Мы уедем скоро в действующую армию, а в Новосибирск вернёмся, когда победим фашистов…» И бомбардировал всех и вся письмами с требованием отправки на фронт.

Через год после начала войны, в июне 1942-го, Утёсову присвоили заслуженного артиста РСФСР. И он с оркестром оказался-таки на Калининском фронте, на ржевском направлении. Выступали по два, а то и по три раза в день, в ночь. Под дождём, под солнцем – было неважно. При артобстреле бухались в грязь в сценических костюмах, после отмывались, как могли, очищали инструменты и начинали с того самого момента – на котором «немец ноту сбил».

Новые песни приходили отовсюду – иногда кто-то из бойцов как мог напевал мелодию, тут же подсказывали и слова. Утёсов говорил не единожды, что всего, что тогда пели – никому не упомнить и никогда не пересчитать. И ещё он любил вспоминать, что солдаты подхватывали песню, и разноголосый хор перекрывал и оркестр, и самого Утёсова, но это всё было не важно…

Чаще прочего Утёсов исполнял «Любимый город», «Спят курганы тёмные», «В землянке».

А главнее прочего – «Тёмная ночь». И не было ей равных. И если сейчас послушаете вы 1943 года запись оркестра Утёсова с его вокалом, легко найдёте в ней и отголоски блюза, и осколки диксиленда, и лирику всей предвоенной жизни не только СССР – Европы. Почему так? Не маршами едиными… В отрыве от дома и тепла семейной жизни, на краю смерти и тьмы, человеку из века в век свойственно пусть и ненадолго, но непременно вернуться в свет. Там почерпнуть силы, так укрепить себя, быть может, перед последним шагом в вечность.

Джаз на войне.

Звучит дико? Но отчего же, если в схватке с врагом все средства хороши? Все средства, а музыка из них временами – первейшее. Помните? «Священная война» стоила целых дивизий, когда звучала на передовой.

Леонид Утёсов был профессионалом сцены. Умельцем на все руки – дирижёр, концертмейстер, вокалист, композитор и актёр. Начинал очень давно, в Одессе времён становления Советской власти. Потом перебрался в Москву, поехал в 1928-м с женой и дочкой в Париж – а что ж тут такого, обычное было дело. Набирался по кабаре и ночным клубам той самой «театрализации» (утёсовское словечко), что цепляет нас до сих пор. Вернувшись, создал на сцене ленинградского Малого оперного театра собственный «Теа-джаз», позже переименованный в джаз-оркестр под управлением Утёсова и получивший в 1940-м статус Государственного джаз-оркестра РСФСР. Впоследствии, с 1947-го – Государственный эстрадный оркестр РСФСР. Всё, как «у них там» положено: репертуар, костюмы, огонь в глазах. Только с одним важным отличием – за идею.

Это отличие и помогает нам сегодня слушать «Тёмную ночь» в джазовом прочтении Утёсова и молча давиться слезами: код войны в такие минуты не даёт дышать, зато даёт жить на нашей земле. По нашим обычаям.

На фронтах «утёсовцы» были на разрыв – только успевай за колоннами на марше. Если где встречались на концертах фронтовых с моряками, Утёсов, «по крови и рождению одессит», неизменно пел «Заветный камень». И вот тут наступала мёртвая тишина – песня была написана после оставления Красной Армией Севастополя и Одессы. После многих дней героической обороны…

Ночами после таких концертов переписывали для моряков слова, на нотной бумаге. Чтобы были у каждого. После войны Утёсову на концертах приносили эти слова… На той самой «нотке». Бывало, кто пел вместе с ним, а бывало – уже дети и жёны. И, конечно, строчку «Взойдёт на утёс черноморский матрос, кто Родине новую славу принёс» пели всем залом, подпевая Леониду Осиповичу по-новому: «Взошёл на утёс черноморский матрос…» – так ведь оно для нас и понятнее, и привычней.

Такой вот советский бронебойный джаз-оркестр.

А у врагов наших другой был… джаз-оркестр.

Разгром под Сталинградом и провозглашённая 18 февраля 1943 года Геббельсом «тотальная война» положили конец непринуждённому веселью «великого немецкого народа» и окончательно добили все сомнительные джазовые кафешки гитлеровской Германии. Мастера свинга отправились в концлагеря. Джаз был признан ещё в 1935-м музыкой «для нигеров и унтерменшей», но теперь – бесповоротно. И только один немаленький оркестрик по личному распоряжению рейхсминистра народного просвещения и пропаганды (дьявол, какая должность…) – завалялся.

Оркестрик человек так на тридцать с гаком. Под управлением Лутца Темплина. С вокалистом Карлом Шведлером, в совершенстве владевшим английским и совестью. Мастер, что ещё сказать.

Этот дивный оркестрик назывался «Charlie and His Orchestra». Играл в совершенстве все джазовые стандарты мира. А Шведлер их «пропевал сердцем», правда, с переделанными словами – на новый нацистский лад, специально для трансляции в головы и мозги наших союзников по антигитлеровской коалиции. Стиль-то более чем подходящий, и импровизации совершенно классические.

Всё это «дегенеративное искусство» (по словам самого Геббельса) продолжалось до самого конца войны. А после – оркестранты расползлись по Европе, продолжая услаждать слух простых и честных граждан. Историй возмездия здесь, к великому моему сожалению, не будет: Темплин умер в 1973-м, дожив до семидесяти двух, Шведлер – в 1970-м, дожив до шестидесяти восьми.

Просто для понимания.

Непреходящих ценностей евроцивилизации.

Однажды писатель Анатолий Алексин рассказал Утёсову историю своей бабушки, одесситки, отказавшейся поехать к родным в Москву. Она жила в Одессе на малоприметной Провиантской улице, но вся округа её знала – уж очень сердечная была, отзывчивая на чужую боль. Дворник, что жил с ней в одном доме, в одиночку воспитывал двух мальчишек – мама у них умерла. И вот бабушка заменила пацанам мать – учила, присматривала, помогала по хозяйству.

Потом случилась война и пришли немцы. Еврейку они в бабушке Анатолия Алексина не признали, но им на помощь пришёл дворник – он «на всё правильно указал». И больше бабушку никто не видел.

Утёсов после рассказа Алексина специально поехал в Одессу, выступал без всякого графика там чуть не две недели (заставили – был моментально узнан поклонниками). Он поднял на ноги и органы, и всех выживших свидетелей – город перевернул. Было и так известно многое: кто предавал, кто доносил, кто служил в гестапо. Потом вернулся в Москву, пришёл к Алексину и сказал: «Толя, такое дело, ты поверь… Я не хочу, чтобы ты думал, что я какой-то там герой. Я ощущал это своим долгом – найти его. Такое зло должно быть наказано. Но он удрал с фашистами. Найти его, гада, невозможно…»

Они всегда «удирают с фашистами».

А Одесса, как и все русские города – всегда остаётся с нами.

Утёсов ушёл 9 марта 1982-го. Больше сорока лет назад. Ему было восемьдесят семь. Давно нет и его оркестрантов, и афиш его выступлений в городах необъятной нашей Родины…

Но мы-то знаем.

И он знает.

И ждёт.