Кого бить – понятно: всех, кто не наши. Хотя, и тут всё не слишком однозначно: не могу я знать в лицо всю нашу армию. Особенно, это касается кавалеристов – мы с ними слишком редко пересекаемся. Мы, велиты, для них слишком ничтожны. Всадник – это ведь не только буквальное указание на человека, оседлавшего коня, но и буквальное название одного из высших сословий Рима. Оно так и называется: всадническое сословие. Сословие тех, кто может себе позволить и содержать коня, и вооружиться соответствующим образом, а значит – имеет достаточный доход, имущество и землю. Велит же не владеет ничем, кроме себя самого, своей пращи и минимального скарба, который он способен унести на собственном горбу.
А озаботиться каким-то единым опознавательным знаком на всю нашу армию, чтобы не путаться в бою… видимо, было недосуг.
Хотя, это я уже придираюсь: доспехи «наших» и «не наших» выглядели в достаточной степени по-разному, чтобы даже я не путался. Так что, допустим, кого бить – понятно. А вот чем бить?
Напоминаю: я ж велит! У меня ни меча, ни топора, ни копья нет – по статусу не положены. А дротики я уже все выбросил, пардон – метнул. Как-то не додумался приберечь один, чтобы в дальнейшем использовать его, как оружие ближнего боя. Что поделать? Опыт приходит только с количеством повторений. А у меня этот бой – первый.
Итак, чем бить? Даже простецкой дубинки, и то нет – не догадался приготовить.
Можно было бы попытаться подобрать с земли оружие уже павших воинов – какое-нибудь да нашлось бы, благо павшие уже появились. Вот только… как вы это практически себе представляете? Под копытами ржущих и бьющихся коней, под ногами отчаянно бьющихся не на жизнь, а насмерть людей… ползать по земле, выискивая меч половчее, что б в руке получше лежал. Ещё не хватало, для полноты картины маразма: поднять руку и сказать всем: «Подождите!».
Не знаю, как решали этот вопрос для себя остальные велиты – не смотрел как-то, не до того было. Я же… протолкавшись к линии «водораздела», к тому месту, где кипел бой, просто размахнулся и отвесил оплеуху ближайшему… коню, до которого дотянулся. Хоррррроший такой «чепалах» по конской морде. А, учитывая, что я дядя – метр девяносто, спортивный, да ещё и металлический… с силой, в несколько раз превосходящей человеческую, то… не удивительно, что конь рухнул замертво от такой пощёчины. И именно рухнул – я сбил его с ног вместе с сидевшим на нём кавалеристом, который даже не успел спрыгнуть со своего скакуна, настолько он оказался шокирован таким происшествием.
И я его понимаю, представить только: вылезает откуда-то небритый мужик в дешёвой тоге, с перекинутым через плечо куском грубой ткани, завязанной за спиной, и начинает раздавать «чепалахи» направо и налево. «Чепалахи», совершенно буквально сшибающими с ног всех, кому не повезёт такой словить, без разницы: конь ли, человек ли – валило наземь совершенно одинаково. И одинаково жертвы бытового насилия с моей стороны, упав, уже не поднимались – удар железной ладони не просто вышибал дух, он убивал.
Не знаю, кто-то из моих современников, наверное, не одобрил бы моей неоправданной жестокости, проявляемой к «братьям нашим меньшим», к «ни в чём не виноватым милым лошадкам», однако, а какие у меня ещё были вариант? Пытаться дотянуться до всадника? Простите, конечно, но моей длины рук для такого фокуса не хватит, а про оружие мы уже говорили. А так: до кого дотянулся – тот сам и виноват. Мне же, откровенно говоря, совершенно индифферентно, к кому прикладываться – моя рука разницы при ударе не ощущает.
Скольких я успел убить? Сотню? Может быть, две. Или даже две с половиной. Вот только, а имеет ли значение такое моё достижение, когда сражаются между собой тысячи?
Индивидуальная эффективность одного единственного бойца не может повлиять на ход целой битвы. В большинстве случаев.
Ко мне просто постепенно перестали лезть. Объезжали по дуге метров за десять и ехали драться с кем-нибудь другим. С кем-нибудь себе по плечу. Из меня получился своеобразный мостовой ледорез, перед которым расступается плотная корка льда, идущего по весенней воде. Расступается, обходит и… смыкается заново за спиной.
Дело в том, что, в то время как я на этом участке фронта стоял насмерть, на другом, гораздо более протяжённом, фронт был прорван, больше того – воины обращены в бегство под давлением конной массы тяжёлой кавалерии Ганнибала.
И, как будто этого одного мало: Ганнибал оказался отличным тактиком. Он заранее распределил свои силы так, что пока тяжёлая конница давила с фронта, лёгкая – крыльями охватила с боков наши войска, надавив на фланги. А после – и с тыла. Весь наш отряд оказался в окружении. В войсках началась паника. Об организованном сопротивлении больше и речи не шло. Битва была безнадёжно проиграна. И нас теперь попросту истребляли. Жестоко, быстро и беспощадно.
Консул был ранен и… вынесен из боя кем-то из своих ближников. То есть, фактически, наш отряд оказался в такой критический момент ещё и без командира, что было уже совсем плохо…
Я… сомневался не долго. В конце концов, у меня тоже есть гордость! И есть своё собственное понятие о Чести. И в него входит защита тех, кто пошёл за мной. Тех, кто доверился мне.
Вообще-то, всё это время, я «махался» не просто так. Не бездумно и не хаотично. Напомню: я – декан, десятник. На моём попечении не только я сам, но и вверенный мне десяток лёгкой пехоты. Ну… не полный десяток, учитывая переход Платора в тыловики, и меня самого – восемь человек. И все эти восемь человек собрались в этом бою возле меня… семь. Один не вовремя дёрнулся и угодил под копыта вражеского коня, которого я не успел вовремя «отоварить».
Я стоял не один, а во главе своего десятка, который выстроился за мной, поподбирав с земли щиты, мечи и копья, «естественным», эволюционным путём превратившись из десятка лёгкой пехоты в десяток тяжёлой.
Пусть, оружие и щиты кавалеристов не слишком похожи на оружие и щиты пехоты, и не слишком подходят для выполнения пехотных задач, но их можно использовать! И с ними уж всяко лучше, чем без них.
Больше того: не только щиты, мечи и копья. Я так организовал наши совместные действия, что, прикрываемые мной и друг другом, мои люди ещё и доспехи с шлемами смогли экипировать на себя, посдирав их с трупов, которые обильно оставались там, где я проходил.
Заботился я о своих. Прикрывал своих. Но, так уж получилось, что, делая это, я, со своим десятком, послужил неким «центром кристаллизации» для других разрозненных выживших, из других подразделений. Видя нашу стойкость в хаосе этой мясорубки, то один, то другой боец подтягивались к нам и присоединялись к нашему десятку. К тому же, мы ведь не стояли на месте, мы двигались. Медленно, но планомерно смещались вбок, в сторону холмов и балки между ними: я выводил нас из боя.
Правда, процесс этот затянулся, ведь изначально так получилось, что позиция моя и, соответственно, моего десятка (а он не мог никак оказаться далеко от меня – командира, это противоречило бы самой идее структурирования военного подразделения) была чуть ли не перед самым центром нашего строя. То есть, движение в любую сторону было бы равнодалёким. Я решил двигаться влево. Не из-за того, что на то была какая-то весомая причина, а просто из-за того, что какое-то решение надо было принять, вот я и принял.
Но, справедливости ради, надо отметить, что решение это было мной принято уже после того, как консула ранили и унесли с поля боя. До этого момента, я искренне верил, что у командования всё, если не под контролем, то хотя бы имеется какой-то общий план битвы, которого оно придерживается. А наличие хоть какого-то плана и следование ему – это всяко лучше, чем отсутствие плана вообще. Ведь, отсутствие плана – это почти равносильно потере контроля. Почти – потому что бывают отдельные уникумы – гении импровизации. Но таких: один на миллион. И надеяться на то, что вот именно наш консул из таких… по меньшей мере, наивно.
В момент ранения и спешного отступления консула, вера моя в него испарилась. И на все команды с приказами стало наплевать. Теперь – каждый сам за себя. И надеяться тоже – можно только на себя. Вот я и взял инициативу: повёл свой десяток, тех, для кого я оставался командиром даже здесь, в сторону, на выход из этой мясорубки.
Теоретически, за счёт того, что я – железный, неуязвимый, неутомимый и сильный, можно было выиграть даже в такой безнадёжной битве: просто продолжать драться дальше, продолжать, и продолжать, и продолжать, пока враги не кончатся.
Но их, год дайменд, шесть с лишним тысяч! На практике, если полководец не дурак, то его войска просто перебьют всех моих союзников, оставив меня в одиночестве, а потом… обойдут, не связываясь. И ничего бы я ему в этом случае не смог сделать. А как? Гоняться за каждым из его воинов по отдельности? Так он сотню оставит со мной «играть», а остальных уведёт. И где мне их потом ловить? Да и зачем? Я похож на долбонутого мстителя, который будет бегать по всей Италии за его войском и убивать по одному-два солдата в день? Глупость же полнейшая! Настолько бездарно тратить своё время, которое мог бы потратить на что-то стоящее!
Хотя, признаю: такой идиотически-целеустремлённой тактикой можно всерьёз закошмарить любого полководца. Представить только: неутомимая, неостановимая, неубиваемая тварь идёт день за днём, ночь за ночью по твоему следу. Идёт и убивает, убивает, убивает… Нельзя расслабиться, нельзя нигде задержаться. Нельзя дважды заночевать на одном и том же месте. А ещё и воины твои – они тоже люди, а не бездумно преданные биороботы. Как только до них дойдёт, что ты, полководец, реально «проклят», и смерть идёт за тобой по пятам, как желающих остаться под твоим началом… резко станет намного меньше. Уверен: дольше полугода Ганнибал бы не продержался. Или крышей поехал, или сам голову сложил где-нибудь по пути своего бесконечного бегства, или остался бы в полном одиночестве, перестав быть полководцем, или… что намного вероятнее всех остальных вариантов, его бы уже через пару недель выдали бы мне перемотанным верёвками, как подарочными лентами его же военачальники, чтобы «откупиться» от меня. Но, Ричардс! Шесть месяцев бегать за ним по всей Италии?!! Ещё и с крайне сомнительной выгодой от достижения результата. Почему-то мне кажется, что Римляне не слишком положительно отнеслись бы к безумному неубиваемо-убивающему чудовищу в человеческом облике. И такая «победа» над Ганнибалом не приблизила бы меня к выполнению моих целей: скорейшему восстановлению привычного мне технологического уровня. Человек – существо социальное, он не может добиться по-настоящему великих свершений в одиночку… чего, кстати, Ричардс так и не понял…
Вот, вместо этого, я нацепил на себя доспех, содранный с кого-то из убитых, плевать, союзника или врага, надел на голову шлем с ярким красным гребнем, подобрал щит, подобрал меч. Велел своему заместителю по десятке подобрать штандарт нашей центурии и, высоко подняв, нести его над головой в центре нашего маленького построения. И, аккуратно заворачивая влево, повёл свой строй к той балке… практически через половину всего поля боя, на котором полностью доминировала конница пунийцев.
Высокий яркий гребень на голове гиганта, высоко поднятый яркий красный штандарт, уверенные короткие команды, отдаваемые зычным криком опытного капрала Морской пехоты США, ясно видимая, чёткая, конкретная цель… и даже не нужны никакие сверхспособности – измученные люди, потерявшие, а потом вновь обретшие надежду выжить, сами сотворят любое чудо. Они пробьются, прорубятся, зубами прогрызут себе дорогу к спасению, помогая друг другу, кооперируясь и подстраховывая друг друга.
В общем, когда мы вошли-таки в ту балку между холмами, нас было уже хорошо за сотню – нормальная такая центурия набралась. А дальше… не то, чтобы так уж просто: физически, долгий ночной переход по пересечённой местности без дорог и факелов – это довольно тяжёлая задачка, но морально – да, всё было просто. У этой сотни был чёткий, уверенный в себе и в выполнимости задачи командир, команды которого не надо обдумывать, а надо просто выполнять. Вообще думать больше не надо! Надо просто идти! И желательно, вовремя поглядывая себе под ноги, чтобы эти самые ноги не сломать.
К своему лагерю мы вышли уже под утро. А в ворота его входили с первыми лучами встающего зимнего солнца.
Красиво получилось! Чётко.