* * *

Таких, как мы, уцелевших, выживших и сумевших отступить к своим отрядов было не мало. Часть из них пришла в лагерь ещё ночью, часть уже днём. Так что, мы не стали каким-то уж слишком выдающимся событием. Заметным – да, ярким – да. Но не выдающимся.

Вообще, когда задействовано много людей, действительно много (а пять с лишним тысяч – это много), то убить вообще всех – практически невыполнимая задача. То есть, в теории, вполне возможно окружить, блокировать и планомерно истребить всех. Но на практике – это невыполнимо. Обязательно будут те, кто прорвался через окружение, те, кто успел выскочить до момента полного окружения, те, кто сбежал в одиночку, те, кто сбежал группами, те, кого оглушили и не заметили среди трупов, а он потом очухался и ушёл-уполз в сторону своих, те, кто просто заблудился… Не бывает, даже в самом-самом страшном рубилове или стихийном бедствии стопроцентной смертности участников. Всегда, даже просто по теории вероятности и статистике, будут выжившие счастливчики. Невероятным, странным, нелогичным или даже «волшебным» образом уцелевшие, но будут.

И об этом правиле необходимо помнить, планируя что-то… околозаконное. Или даже не около… Помнить о том, что уничтожить совершенно всех свидетелей и все улики – невозможная на практике утопия. Обязательно кто-нибудь, где-нибудь, как-нибудь, но всплывёт. Что приводит к необходимости планировать свои дела так, чтобы они не имели критической зависимости от сохранения тайны. То есть, заранее подготавливать один, а лучше несколько вариантов своих действий в момент раскрытия: прикармливать нужных людей на нужных постах, обеспечивать себе «крышу», готовить отвлечение и информационное прикрытие, «замазывать» в этом деле кого-то ещё, имеющего серьёзные возможности, чтобы ещё и он эти свои возможности для прикрытия ваших задниц использовал… Много есть вариантов. Главное, помнить и не считать себя непогрешимым. Любой план имеет огрехи и изъяны, даже, если он сам гениален и идеален (а таких не бывает), то всегда остаются «эксцесс исполнителя» и банальное невезение.

Вот и здесь: планирование и руководство сражением со стороны Ганнибала было отличным. Хорошая задумка, великолепный анализ сил, средств и даже психологии командира противников, отличный контроль хода битвы. Но, при этом, полной и сокрушительной победы не получилось. Не повезло: консул был только ранен, но не убит, и сумел сбежать, добраться до своего основного лагеря раньше, чем Ганнибал успел подтянуть свои основные войска к этому лагерю. А ведь, если бы Публий умер, а ещё лучше – ни он, ни его сын, ни его зам просто не вырвались из устроенного Ганнибалом «мешка», то пунийцы имели бы шанс взять лагерь всей консульской армии буквально «тёпленьким». Разгромить их при самом минимальном сопротивлении с их стороны, имея на своей стороне фактор внезапности, фактор обезглавливания противника, фактор превосходства в обученности и качестве войск, и ещё кучу всяческих приятных бонусов.

Но Публий не умер. И сумел дотянуть до основных войск. И даже способность командовать этими войсками сохранил.

Да ещё и из ушедших пяти с лишним тысяч солдат, назад, к лагерю, сумело разрозненными группами и отрядами пробиться-вернуться почти три тысячи! Что означает: потери в этой вроде бы «оглушительно-разгромной» битве составили даже меньше пятидесяти процентов личного состава! Причём, не пострадали ни обоз, ни тыловое обеспечение, ни запасы провианта с запасами боеприпасов.

То есть, иными словами, консульская армия осталась полностью боеспособной. Да: две с чем-то тысячи погибших из девяти с половиной – это серьёзная убыль, особенно, с учётом, что в этих двух тысячах оказалась большая часть римской конницы. Серьёзная, но отнюдь не критичная – ведь уцелела вся тяжёлая пехота, основная боевая сила римских легионов!

А на подходе ещё и вторая консульская армия Рима! В общем, всё далеко не так ужасно, как могло показаться в первый момент. И не так просто.

Однако, это рассуждения стратегические, тактические и практические же… Меня повысили. Оказывается, чтобы меньше, чем за месяц, стать римским Центурионом, достаточно всего лишь поучаствовать в проигранной битве, уцелеть и там же, на поле боя собрать себе новую центурию, а потом довести её обратно до лагеря и командования. Звучит не так уж и сложно. А главное: логично для начальства. Если смог выжить, смог собрать, смог организовать, смог руководить, командовать и вести в максимально жёстких условиях – условиях боя, значит никакие иные проверки того, достоин ли ты командовать дальше, и не требуются. Командуешь? Вот и командуй дальше! Тем более, что не с пустыми руками пришёл, а со штандартом центурии, что означает совершенно официальное выживание этой центурии и сохранение её Чести. Как говорится: знамя не утрачено – легион не пал!

В общем, начальство утвердило официально то положение дел, которое уже было в реальности. На практике, мне оставили тот шлем центуриона, который я сам на себя на том поле надел. И людей под командованием оставили всех, кого я сумел до лагеря довести. За исключением трёх с половиной десятков кавалеристов и пяти кавалерийских офицеров, которые ну никак, ни при каких условиях не могли перейти под командование пехотного центуриона из плебеев, который даже ещё и примипил, то есть, к всадническому сословию не принадлежит. Их вернули обратно к своим… к остаткам своих. И тоже, кстати, с повышением: легко повышать, когда столько «вакантов», когда «штат» почти полностью опустел, и надо набирать подразделение заново. На войне, те, кто выживает, вообще быстро растут в должностях и званиях, независимо от того, побеждает войско в целом или проигрывает. Главное, чтобы оно вообще, как официальная штатная единица сохранялась, и государство не исчезало полностью…

Но, это я описываю и рассуждаю долго. На практике всё было гораздо быстрее и проще. По прибытии в лагерь моего отряда, меня тут же, прямо с порога, не раздеваясь, вызвали на доклад лично к консулу в палатку. Куда я поспешил явиться.

Доклад был краток: Виктор Фон Дум – декан велитов такой-то центурии, такого-то легиона. В бой шёл под командованием центуриона такого-то. В строю место занимал такое-то. Во время боя команды получил такие-то. После утраты связи с командованием и гибели своего центуриона, взял командование на себя. Вывел из боя сто девяносто три человека. Штандарт центурии сохранил. Личный состав до лагеря довёл. Доклад окончил.

Собственно, и всё. Потом, правда, было несколько уточняющих вопросов о том, где именно прошёл со своими людьми, преследовал ли нас противник, какими силами, где мы их видели в последний раз и прочие важные для командования тактические вещи. Про доспехи, что были на мне, окровавленные, помятые и явно с чужого плеча, спрашивать не стали. Всё ж: «что с бою взято – то свято». Если у солдат начать отбирать их добычу и трофеи, то тут только два варианта: или останешься без солдат, или плати им столько, чтобы полностью компенсировать стоимость этих трофеев. А второй вариант ни одна казна не потянет, да и глупо это. Особенно, в античности.

После доклада и всех уточнений, лежащий на кровати, перебинтованный консул отдал распоряжение легату моего легиона о моём назначении новым центурионом в подразделении тяжёлой пехоты. И зачислении туда же, под моё командование всех пришедших со мной людей (кроме всадников, о которых я уже упоминал ранее).

Мне осталось только выполнить воинское приветствие, сказать: «Есть!», и идти командовать уже совершенно официально своей центурией. Очень, кстати, большой центурией: сто пятьдесят человек. И это при среднем размере центурий от шестидесяти до ста двадцати. Что сразу же довольно сильно поднимало мой неофициальный статус в среде других центурионов легиона. А их, между прочим, пятьдесят девять по штату положено. Пятьдесят девять и один примипил – самый старший из центурионов легиона – правая рука легата – командующего легионом. И номер центурии определял статус в «пищевой пирамиде» легиона. Мне достался номер сорок четыре. Официально. Неофициально же, из-за того, что под моим началом не сто, а сто пятьдесят человек, со мной и первая десятка центурионов спорить бы не решилась.

Но, опять же: долгие рассуждения. На практике всем было не до того. Наш лагерь эвакуировался. Точнее, легионы спешно снимались с лагеря. Ещё точнее: легионы спешно покидали лагерь, не разбирая его. Тайно. В ночь.

Не хотелось бы называть это бегством, но… именно оно это и было. Правда, я не очень понял его причину: наш консул что, так сильно впечатлился в этой прошедшей короткой и мелкой стычке силой войск Ганнибала? Если да – то он крайне впечатлительный человек. Ну что такого показал этот бой? Что шесть тысяч отборной тяжёлой конницы способны в чистом поле смять и проломить три тысячи лёгкой конницы при поддержке трёх или четырёх тысяч лёгкой пехоты? Так это и без сражения было понятно, из одного только «сравнения ТТХ». Хорошо обученный «тяж» всегда сомнёт в прямом столкновении «лёгкого» - это очевидный факт, не нуждающийся в проверке.

Или… наш Публий в этом сражении углядел что-то такое, чего, со своего места не заметил я? Что-то, что напугало, насторожило или напрягло его гораздо больше самого факта поражения нашего авангарда? Что ж, не буду спешить называть его идиотом, бездарем или трусом, пугающимся своей тени, лучше понаблюдаю внимательней, возможно и мне откроется то же знание, которым уже обладает он… или первоначальный диагноз подтвердится.

Покинули лагерь возле Тицина мы спешно, быстро, но, стоит признать, максимально организованно. Отошли назад, вниз по течению Пада до самого моста через эту реку, по которому переправились на другую сторону и… зачем-то пошли обратно – вверх по течению, только уже по южному берегу реки. Причём, когда мы дошли практически до той же самой точки, где ещё совсем недавно были разбиты наши войска, только теперь на другом берегу, он распорядился становиться лагерем.

А, пока легионы были заняты его установкой и оборудованием, сделал, наконец, то, что я ждал от него гораздо раньше, ещё до момента перехода нашего отряда на ту сторону Тицина по только что сооружённой переправе – выслал во все стороны разведчиков, гонцов и лазутчиков.

Кстати, о той переправе, хорошо, что вспомнил – Публий распорядился её разрушить. И для этой цели оставил в том месте целый отряд в шесть сотен человек легкой пехоты с задачей: качественно разломать, после чего возвращаться к нам, точнее догонять нас. Вот только, уже три дня прошло, а они ещё так и не догнали. Начинаю подозревать, что что-то случилось с ними не очень хорошее, что помешало ребятам вернуться.

А на четвёртый день, когда новый лагерь уже стоял, начали возвращаться посланные раньше гонцы, разведчики и лазутчики.

Понятно, что они докладывали о результатах своей вылазки Публию и его высшим офицерам, а не мне, но: «Имеющий уши, да услышит». Про свою работу над налаживанием информационной сети я ведь уже говорил? Так вот, я этой работы не бросал. Наоборот, после своего возвращения в лагерь в новом статусе, только усилил её. Тем более, что теперь появились и некоторые материальные средства на это: моей доли трофеев, вынесенных моими людьми с поля боя, оказалось вполне достаточно, чтобы в кармане, наконец, начали звенеть хоть какие-то монетки.

Удалось мне выделить минутку и поболтать в непринуждённой обстановке палатки для приёма пищи, с одним из вернувшихся разведчиков, который тайну хранить, если и собирался вообще, то не умел совершенно.

От него я, наконец, узнал, что же это было такое, что именно углядел на том поле наш, оказавшийся далеко не идиотом консул: галлы.

Мы сейчас в землях, лишь недавно приведённых к покорности Римом галльских племён. Они не имеют и не имели раньше своего отдельного централизованного государства. Они рассеяны по здешним обширным землям относительно обособленными племенами. В этом их слабость – их так и передавили римляне поодиночке. Но теперь, эта раздроблённость и обособленность могут выйти нам боком: единственное, что их объединяет – это нелюбовь к нам. И Ганнибал со своими войсками, одержавший красивую и достаточно громкую победу над войсками Рима, становится замечательным центром кристаллизации этого недовольства. Местные галльские племена уже активно снабжают его провиантом, фуражом, припасами… и людьми. В его войска стягиваются со всех окрестных племён недовольные властью Рима добровольцы-воины. И, с каждым днём, их всё больше.

То есть, пока мы тут стоим и ждём вторую консульскую армию, армия Ганнибала становится больше!

Более того, если подумать, то в наших собственных рядах имеются некоторые части и подразделения, набранные из этнических галлов. И разведчик поделился со мной за кружечкой слабого вина (а его тут пьют вместо компота даже в армии, не считая это преступлением. Да и в целом, в эту эпоху в Италии, иногда достать вина проще, чем чистую воду, так же как выпить именно вино – безопаснее, чем сомнительного качества воду. Спирт ведь, хотя бы бактерии убивает, обеззараживая питьё. И, порой, это единственный из доступных способов обеззараживания – фильтров же достаточно эффективных и противомикробных препаратов ещё не изобрели. Всё, что есть у местных людей – это только спирт и уксус. Даже уголь ещё толком использовать не научились, не то, что хлор). И за кружечкой слабого вина в солдатской столовой разведчик, понизив голос, поведал мне, что ходят слухи… будто эти галлы… не очень-то командованию лояльны. И, кстати, предательство, в ключевой момент, нескольких галльских подразделений на том поле за Тицином, послужило одной из причин нашего там проигрыша… за что зачинщики, не то, что не понесли наказания, но были награждены… Ганнибалом.

Что ж, эта информация довольно сильно меняла общую картину окружающей нас стратегической обстановки. И делала понятными многие решения Публия. К примеру, если на том поле, он мог видеть (а он, как полководец, просто обязан видеть всё поле боя, иначе грош ему цена, как полководцу) момент предательства галльских подразделений и их выход из боя, то его приказ о срочном оставлении того лагеря и отходе за Пад, становится логичным. Совершенно неразумно вступать в бой с внешним врагом, когда не имеешь уверенности в лояльности своих собственных, внутренних сил. В их надёжности, и том, что они не ударят в ответственный момент тебе в спину.

А ещё, эта информация и эти выводы позволяли мне строить предположения о дальнейших решениях и действиях Публия. Они давали мне возможность построения рабочей модели того, что сейчас происходит: Публий тянет время.

Тянет время в ожидании армии Тиберия Симпрония Лонга. И будет тянуть, всячески избегая нового прямого столкновения с Ганнибалом. Однако, и уходить из этих мест совсем, он тоже не может – не имеет на то права и решения Сената.

Что ж, следующий же день показал правоту моих выводов: Ганнибал переправился через Пад выше нас по течению и подошёл к нашему лагерю с запада. И все мы, те, кто был в лагере, имели возможность наблюдать занятное представление: как пунийское войско на ходу перестраивается в боевые порядки.

По идее, это их действие должно было спровоцировать наших командиров на выход из лагеря и принятие боя, но… как я и предположил ранее: Публий не отдал такой команды. Мы остались под защитой достаточно серьёзных лагерных укреплений, таких как: частокол, ворота и ров, которые мы, за прошедшие дни, успели здесь спешно соорудить.

Ганнибал тоже дураком – лезть на укрепления, не был. Вместо атаки нашего лагеря, он разбил в прямой видимости от нас, свой. Что должно было, да и вполне себе действовало нам на нервы.

Так прошёл день. А ночь, за ним последовавшая, подтвердила достоверность услышанных мной от того разведчика сведений: ночью нас атаковали наши же «союзники» - галльские подразделения, находившиеся внутри нашего лагеря.

Проделали они всё грамотно: тихо и под самое утро, когда у любого солдата самый сладкий сон, и притупляется внимание даже у самых ответственных часовых. Они собирались перерезать как можно больше ненавистных им римлян спящими, прямо в их палатках. Весь лагерь, все семь с половиной тысяч легионеров две тысячи галлов, понятно, что не смогли бы умертвить. Но весьма чувствительный урон нанести были вполне способны.

Вот только, им не повезло: ближе всех к ним располагались палатки моей центурии. А я… не сплю. И в обычное-то время, мне сон, как таковой, почти не требуется. А тут, после получения таких тревожных новостей – тем более. Подозрительные шевеления со стороны галльских подразделений я заметил первым. И первым же поднял шум.

Точнее, я поднял по тревоге свою центурию, использовав самые громкие из доступных мне сигналы оповещения. Ну а что? Даже, если бы я ошибся, и галлы не напали, то я был совершенно в праве так поступить, ведь, напомню: я поднял СВОЮ центурию, в которой я командир и имею право «проводить обучение» тем способом, какой посчитаю нужным. А то, что подъём моей центурии помешал спать соседям… ну уж, извините, как говорится.

Не ошибся. Напали. Правда, вместо спящих в палатках, их встретили злые, нервные и готовые к бою легионеры.

Потери… всё равно были. Не могло их не быть в ночной быстротечной свалке. Но самого страшного не случилось: галлы не смогли завладеть воротами и впустить в наш лагерь стоявших неподалёку пунийцев. Ну, то есть, не смогли их достаточно для этого долго удержать. Для того, чтобы отступить из нашего лагеря и не быть убитыми за предательство на месте, им времени хватило.

Весь следующий день настроение в лагере было… тяжёлым. Занимались полевым погребением тех, кто всё-таки погиб ночью, подсчётом потерь и наблюдением за весёлым возбуждением, царившим в лагере Ганнибала напротив наших стен. Неприятное занятие.

С наступлением ночи, очередной раз подтверждая правильность моих выводов, Публий приказал тихо покинуть лагерь и отступать за Треббию – ещё один приток Пада, только впадающий в него не с севера, как Тицин, а с юга.

Отступление удалось. Хоть и не совсем тихое. Ганнибал наши шевеления заметил и выслал вдогонку свою конницу – в темноте было не разобрать, какую именно: тяжёлую или лёгкую. Однако, ночь – не то время, когда удобно работать коннице: легко можно коням ноги переломать, а всадникам – шеи. В общем, было неприятно, но отступить мы сумели, и новое место, выбранное Публием для лагеря, было в плане обороны, гораздо удобнее, чем прежнее. Оно располагалась на одном из крутых холмов в предгорьях Апеннин поблизости от реки Треббии, название которой повергало меня, пусть и не очень хорошо, но всё-таки знавшего историю в… нет, не в уныние, но предчувствия были самые нехорошие.

* * *